Иван Великий (СИ) - Шерр Михаил - Страница 50

Дальше пошли рядовые.

Семьсот сорок семь простых татарских воинов. Это кроме тех, кого захватил Касим, про них речи вообще не было и пятидесяти более ценных владеющих ремеслами. Кормить и стеречь пленных уже начали с прошедшего. А продавать их прямо здесь некому. Русский холоп из степняка получается плохой: работу с землей он знает плохо.

— Отдаю Якубу, — сказал я.

Стало тихо. Добыча по обычаю делится между всеми, кто был в деле. Сейчас Великому Князю достается примерно половина, пятая часть другим князьям, боярам и воеводам, а процентов тридцать рядовым воинам. Участие Якуба в сражении на нашей стороне для нынешних времен событие экстраординарное и впервые встал вопрос о его доле при разделе добычи. Я вынимал из общей кучи семьсот сорок семь голов и отдавал их человеку, который в этой куче доли раньше не имел.

— Из моей доли беру, — добавил я. — По коню за голову. Кони в общий раздел.

Пёстрый посчитал раньше всех и первым поднял глаза.

Семьсот сорок семь коней в общий котел сейчас это будет не меньше, чем стоит весь этот полон и в Москве, и в Каффе, и где угодно. Никто не в убытке. Возразить нечего, никто и не возразил.

Дальше делили просто. Великокняжеская долю положили лошадей и пятьдесят семь ценных пленников из простых, имеющих ремесло, отдельно все знатные и кое-что из кошта. В итоге в этот раз она меньше обычной. Юрию доля считалась с учетом коломенских и она вышла большой, потому что коломенцев было пятьсот. Полкам Басёнка и Пёстрого по людям. Воеводам по чину. Тюфяжной команде отдельной строкой, потому что их было шестеро, а сделали они больше иных сотен. Про Касима я сказал в конце.

— Царевича отдаю Касиму.

Тут поднял голову Басёнок, и поднял так, что стало ясно: он ждал этого с самого утра.

Объяснять я стал не ему, а всем. Мазовша в московских руках не стоит ничего. Его надо держать и стеречь, и это расход. Показать в Москве можно один раз. На другой день он станет узником, которого надо кормить двадцать лет. Ни улуса за ним, ни войска, ни земли.

В касимовых руках он стоит табуна и не одного.

Сеид-Ахметовы улусы стоят без вождя. Люди в них есть, зимовать надо всем, а звать некого. Тот, у кого в руках такой Чингизид, разговаривать с этими улусами будет стоя над ними, и разговор пойдёт не про грабёж, а про то, кому кланяться.

Я продавал не человека. Я продавал разницу между двумя ценами, и разница эта была вся моя прибыль.

Цену я назвал вслух: табун и служба по зову. Прийти со своими, когда позовём, и прийти без торга.

— А коли не придёт? — спросил Басёнок.

— Придёт.

Долг между Чингизидом и Московским князем не бумажный. Взыскивать его придётся когда-нибудь потом, при обстоятельствах, которых я сейчас не вижу. Но взыщется.

Мазовшу везём в Москву, показываем и оттуда отправляем в Городец. Верхом, без пояса и без оружия, между двумя всадниками. В клетке не повезём.

Про клетку я не объяснял никому. Товар, который я продал Касиму, портится от позора. Опозоренный царевич не соберёт никого, и Касим за него не даст ничего, и правильно сделает.

Якуб всё это выслушал стоя и не сказал ни слова.

Он получил семьсот сорок семь голодных людей без вождя, и это его первые люди, и другого начала у него пока не будет. А его брат возможно получил ключ к чужим улусам. Человек, которого он третьего дня хотел зарубить у самой воды, уходил живым, целым и оплаченным.

Табун переводили на четвёртый день, ниже перелаза, где берег положе.

Я смотрел с гребня и стоял долго.

Гнали его не как скот. Скот гонят кругом, а табун сбивают в ядро и ведут вожаком, и ведут шагом, и по-другому нельзя. Триста Касимовых людей шли широкой разомкнутой цепью и справлялись.

Гридя Сухой стоял рядом.

— Четыре тыщи триста, — сказал я.

— Считали?

— Считали дважды.

Он покачал головой и ничего не сказал.

Москва берёт коней с Ногаев по весенним торгам, и в хороший год берёт сейчас тысячи полторы.

Семьсот сорок семь голов из моей доле в общий раздел воеводам и полкам.

Кроме этого было еще около пяти сотен лошадей которые получили какие-либо ранения во время битвы. Три десятка наиболее ценных из них я решил забрать в великокняжескую конюшню. Их поведут отдельно и будут лечить. Три жеребца были просто красавцами и на мой взгляд годились для использования в качестве производителей, если конечно удастся вылечить.

Остальных я решил отдать Якубу. Часть из них конечно он прикажет забить просто из тех соображений, что пленных надо кормить, а пока рассчитывать можно только на эту конину и то, что было захвачено. То останется и будет вылечено даст ему свой свой табун.

Я быстро посчитал как распределился захваченный табун и числа сходились. И они сошлись сразу, с первого раза, и это было хорошо. Так как я хорошо помнил как третьего дня, на берегу, не мог сложить восемь и семь.

Гридю я позвал вечером, и позвал при коломенских.

Он назвал перелаз. Он назвал дно, ширину выхода, подъём с осыпью, оба перелеска и то, как стоит вода в межень (межень — самая малая, летняя вода). Весь замысел был построен на его словах, и без него мы бы стоять выше по реке и ждать там, где никто не пришёл.

Земля у него в двух верстах от воды. Служит он на берегу с тех пор, как начал служить, и служит уже двадцать второй год.

Спросили его мнение за эти двадцать два года один раз.

— Пойдёшь ко мне? — прямо и сразу в лоб спросил я.

Он не понял сразу.

— Куда, государь?

— В Москву. Ко мне на двор. Берег весь распишем заново, от Калуги до Коломны, и расписывать будешь ты.

Гридя молчал дольше, чем было удобно.

— Я, государь, грамоте плохо обучен, — неуверенно наконец ответил он.

— Мне не грамота твоя нужна, а то, что ты знаешь. А грамотея я к тебе приставлю.

Тогда он молча поклонился. Коломенские стояли тут же и слышали всё до последнего слова, и мне это и было нужно.

Вечером я сложил в кожаный короб всё, что мы за четыре дня написали.

Семь листов чужого письма и четыре десятка берестяных трубок. Своя береста и чужая бумага.

Глава 20

Звонить начали, когда нас увидели с Болвановья, и звонили во все колокола.

Так звонят на Пасху, Рождество, Успение и на Богоявление. Больше ни по какому случаю в году так не звонят, и всякий в городе это знает с детства. Пятый случай не расписан нигде. Он бывает, когда рать возвращается с поля.

Последний раз во все колокола по такому случаю в Москве звонили шесть лет назад, второго июля, и звонили не о победе. Тогда Мазовша ушёл от стен сам, ночью, никем не гонимый, и город остался цел, хотя посад сгорел весь.

Теперь Мазовша ехал в двадцати шагах позади меня.

Навстречу вышли за посад, к самому выгону. Впереди несли кресты и хоругви, и клир шёл весь, до последнего дьячка. Иона стоял под большим крестом, и делать это ему было тяжело. Митрополиту за семьдесят, и служит он редко. В последний раз он выходил, когда провожал нас в поход.

Отец сидел верхом. Коня вели в поводу двое, и он держался прямо и не искал рукой ни седла, ни человека рядом. Он слеп одиннадцатый год и ездить умеет, а показывать людям своё увечье не станет никогда.

Народу вышло тысяч двадцать, и это была не только половина города, но и народ с окрестностей.

Я слез шагов за тридцать и пошёл пешком, и рать за мной сделала тоже самое. Это тоже чин, а не смирение. К митрополиту и к государю верхом не подъезжают.

Голоса были кругом, и никто в них не разбирал, кто говорит.

— Побили! Побили татар!

— Царевича везут, сам видел, вон, с краю!

— Полону-то, полону!

— Иоанн Васильевич, князь наш! Любо, князюшка!

Мазовшу вели между двумя всадниками, без пояса и без оружия, но верхом.

Про клетку мне сказали дважды. Первый раз Ощера, ещё на дороге, осторожно, вполголоса, и он вправду думал, что так лучше. Второй раз, уже в городе, сказали иначе и веселее.