Иван Великий (СИ) - Шерр Михаил - Страница 47

Эти одиннадцать минут дали возможность примерно четырем сотням татар уйти вниз по берегу. Но это выяснилось только к вечеру.

Дальнейшее заняло около сорока минут и происходило на площади примерно в квадратную версту.

Полки вышли с трёх сторон и не стали смыкаться.

Смыкать кольцо Иван запретил ещё на совете, и запрет этот был не из осторожности, а из расчёта. Окружённый противник дерётся до конца, потому что деваться ему некуда. Противник, у которого один выход и выход этот в воду, идёт в воду.

Между Юрием справа и Басёнком в центре оставили промежуток шагов в триста, и промежуток этот вёл к броду и в него татары и пошли.

Всякая переправа имеет пропускную способность, и способность эта одинакова в обе стороны. Четыре часа орда переходила Оку у Колтова, делая это спокойно, по шесть человек в ряд, шагом, с заводными в поводу. Назад ей надо было пройти то же самое место за сорок минут, галопом, без порядка, преодолевая завал из мёртвых коней своих собратьев, а самое неприятное, еще живых животных и людей. И это было на подъеме из реки, бросая при этом своих заводных.

Первые полторы сотни успели разобрать часть завала, а дальше стало некогда.

Итоге большая часть татар пошла не через осыпь, а рядом с ней, но там было где круче. Кони на крутизне садились на зад и катились, и внизу их встречала вода, а в воде уже стояли те, кто скатился раньше и бегущие с того берега.

К половине второго у брода на протяжении сорока сажен вода была сплошь занята конными, теми кто но не воле стал пешим и массой лошадей потерявших хозяев.

Прокша перезарядил два ствола из четырёх. Заняло это у него двадцать шесть минут. Все двадцать шесть минут его команда работала под стрелами и вплотную к бегущим. Онтона убили с банником в руках. Он был убит не в бою, а за работой, и в раскладке потерь его записали к пушкам-тюфякам, а не к сотне.

Оба ствола Прокша навёл в воду и выпалил около двух часов, когда в воде стояла толпа татар и лошадей. Её плотность была такой, что эффективность залпа двумя стволами оказалась выше четырех. Больше он в этот день не стрелял.

Иван спустился к перелазу в начале второго, когда стало ясно, что невольно образовавшийся мешок держится.

От сотни у него оставалось человек шестьдесят, и их не хватало ни на что, кроме одного: закупорить отход с нашего берега.

Задача формулировалась просто: встать поперёк выхода на нашем берегу и не пустить к воде тех, кто ещё не спустился. Ни рубить, ни преследовать и ни лезть в воду самим. Именно эту задачу Иван и поставил вслух, и поставил дважды.

Выполнена она была примерно наполовину. Свалка у выхода из брода была короткой, минут на десять, и в ней сотня потеряла еще двадцать одого человека. Среди них ещё двое из восьми Ощериных. А Фёдка Овца получил саблей в плечо и остался жив. Но руку он с того дня поднимал только до пояса. Утешением, пусть и слабым, было только то, что она была левой.

Великокняжий стяг всё это время стоял. Ортемий Голова держал его в двух шагах позади князя и не выпустил ни разу, и то, что стяг стоял именно там, определило многое. Всякий татарин, кто пробивался к воде, видел красное полотнище и понимал, что там стоят и не уйдут.

Часть повернула вправо, вниз по берегу, и ушла в промежуток, оставленный опозданием Пёстрого, но часть пошла на стяг.

Его взяли в двадцати шагах от воды, в третьем часу. Ничего похожего на поединок в этом не было и быть не могло. В свалке лиц нет. Есть спины, крупы коней, руки, чужие цвета и своя команда сбоку. Опознать кого бы то ни было в такой каше нельзя, и никто никого не опознавал.

К выходу пробивалась группа человек в сорок, шедшая плотно и державшаяся вместе.

Эта плотность и была единственным признаком. Все прочие шли врассыпную, а эти шли клином и берегли одного. Берегли так, что это видно было за сотню шагов. Это увидел бы и человек, никогда не бывавший в бою.

Иван эту плотность увидел и понял, что и кто перед ним.

Дальше он сделал единственную вещь за весь день, которую делать не собирался и на которую его никто не уполномочивал. Великий Князь пошёл навстречу.

Оставшиеся в строю холопы пошли с ним, потому что им было велено ходить, куда он ходит. Федька Овца уже лежал, старшего у них не было, но каждый помнил слова Ощеры что жизни не будет не им, ни их семьям, если что случиться с князем.

Клин и остатки сотни столкнулись у самой бровки, и удар вышел встречный.

После боя про эту минуту рассказывали в трёх видах, и все три врали в разную сторону.

Иван никого не сваливал с седла копьём. Копья у него не было, он весь день ходил при сабле и при щите, в котором с утра торчала чужая стрела. Сабельного боя в этой свалке тоже не было: на бровке, в тесноте, кони встали грудь в грудь, и всё решилось тем, кого куда столкнули.

Коня под человеком, которого берегли, свалил не Иван. Его свалил его собственный конь, оступившийся на бровке задней ногой. Человек вылетел из седла и покатился вниз к воде всего на пару шагов, но остался лежать на боку.

Иван соскочил и пошёл вниз следом. Это было глупо, и она была единственной, которую он себе позволил за день. За ним пошли трое холопов, и они и решили дело.

Человек поднялся на одно колено. Он был без шелома, потерял его при падении, и в правой руке у него сабли уже не было. Великого Князя он увидел, узнал и стал вставать.

Иван сшиб его щитом. Ударил он не ребром и не в голову. Он ударил плоскостью в грудь, всей тяжестью, сверху вниз, сломав о татарскую панцирь торчащую стрелу, и человек сел обратно. Тогда двое холопов легли на него и стали вязать, а Иван стоял над ними и держал щит. Всё это заняло секунд пятнадцать. Кого взяли, Великий Князь точно он не знал ещё минут пять.

Пленного вытащили наверх, поставили на ноги и держали за локти с двух сторон. Одет он был не богаче прочих. Панцирь хороший, но без золочения, кафтан тёмный, ни знака, ни бунчука, ни личины. Лет ему было под тридцать. Лицо в крови от правой брови и вниз, потому что он ободрал его об осыпь. Он молчал и смотрел мимо.

Якуб подъехал через минуту и слез с коня, медленно подошел, посмотрел на пленного и не сказал ничего сразу. Потом сказал одно слово по-своему, и пленный поднял глаза. И только после этого царевич повернулся к Великому Князю.

— Он, — сказал Якуб.

— Точно?

— Я его видел четыре раза. Первый раз ему было десять лет.

Якуб вынул саблю. Он сделал это спокойно, не быстро, и шагнул вперёд, и холопы, державшие пленного за локти, посмотрели на Ивана, а не на Якуба.

— Царевич, — сказал Иван и Якуб остановился.

— Он моего отца дом жёг, — сказал Якуб. — Не отец его. Он сам. Ему было восемнадцать.

— Знаю.

— Ты не можешь знать, — выкрикнул царевич.

Они несколько минут молча стояли друг против друга. Иван потом рассказывал про эту минуту дважды и оба раза коротко, и ни разу не сказал, что именно он в ту минуту подумал.

— Он мне нужен живой, — сказал Иван.

— На что?

— Ещё не знаю.

Якуб посмотрел на него, потом на пленного, потом опять на него, затем убрал саблю и отошёл шагов на пять, и стоял там спиной, пока пленного вязали как следует и сажали на землю.

Что было дальше я помнил плохо и какими-то кусками.

Помню, что сел на землю рядом с Мазовшей, шагах в пяти, и что мне это тогда показалось совершенно естественным.

Кто-то снял с меня шелом. Сам я его снять не мог: пальцы в наручах не гнулись, и не гнулись они ещё часа два. Под кафтаном всё было мокрое до сапог, и в правом сапоге стояла окская вода, набравшаяся, когда я слезал на осыпи.

Остатки стрелы в щите так и торчали. Она торчала там с десяти часов, и я её не трогал, и вечером щит принесли ко мне в шатёр вместе с этими торчашими остатками.

Потом принесли пить, и я выпил, кажется, целую флягу.

А затем я попытался считать считать и понял, что не могу. Числа в голове были, все до одного, восемь зарубок Ивашки Мешка и всё, что я прибавлял к ним до полудня. А складывать их я не мог часа полтора, а затем не мог до вечера выполнить элементарного умножения, и это меня напугало сильнее всего остального за день.