Иван Великий (СИ) - Шерр Михаил - Страница 29

Больше он к этому не возвращался. Отпускное слово дал при боярах, коротко, и велел записать в грамоту, что люди отпущены с его добра и держатся за московским государем. Грамоту писали при мне. Это была лишняя бережливость с его стороны, и я понял, зачем она: чтоб потом не говорили, будто московский зять свёл со двора людей тайком.

А после грамоты он дал мне то, о чём я не просил.

— Ты Волгою пойдёшь, — сказал он, не спросил, просто констатировал.

— Волгою.

— Дам суда. Три насада, и людей на них своих. До Углича доведут, а оттуда сами вернутся.

Я поклонился. Дар был дорогой и точный. Он давал мне четыре дня хода вниз по течению вместо восьми конных, и давал их так, что отказаться было нельзя.

И одно к этому прилагалось само. На своих судах со своими гребцами тесть отправлял со мной три десятка тверских ушей.

Он это знал, а я знал, что он знает. И мы оба ничего об этом не сказали.

Поезд я разделил накануне вечером.

Конные шли обратно тем же трактом, на Клин: большая часть сторожи, обоз, дары, поварня, коновязы и весь обоз. Повёл их Ощера, и очень охотно. Ему вода не нравилась, а на ней ему было ещё и нечего делать: сторожить реку с судна он не умел и не считал нужным.

Со мной водою шли человек пятьдесят. Челяднин, поп Селиван, который на воде повеселел и объявил, что от реки у него настроение лучше, Тучко, Кошкин, Руно, Федор и три десятка ближних, а еще двое тверских.

Кони уходили с поездом все. На трёх насадах коням места нет, а гнать их берегом отдельным табуном означало приставить к ним людей и потерять всю выгоду. В Угличе стоит государев двор, и при дворе стража, и при страже конюшня. Гонца я послал вперёд с вечера.

Своего каракового я отдавал последним и, честно говоря, отдавал с сожалением.

Насады стояли у берега ниже города, там, где выше по течению им не мешал мост. Судно это плоское, без киля, борта у него нашиты рядами по низкому днищу, отчего оно и зовётся насадом. Вёсел по восьми на сторону. Посередине мачта, или как сейчас говорят щегла, с прямым парусом, свёрнутым до поры. На корме кормчий при кормиле, рулевом кормовом весле. Он на судне главнее всех, включая меня, и это единственное место в моей нынешней жизни, где такой порядок никем не оспаривается.

Грузились долго. Рогожи, укладки, бочонок с водой, бочонок с квасом, сухари, соль, кречеты в клетках под навесом на корме. Кречетов я взял с собой, потому что везти их телегами по жаре было верной их погибелью.

Своих двоих мастеровых я увидел уже у сходней.

Митрей пришёл пешком, с одной сумой, и она была на удивление маленькой. Всё, что у него есть, он, видно, оставил дома, и оставил нарочно.

Антипа же привезли на телеге вместе с рухлядью. Он оказался рыжий, тощий и до того испуганный, что смотреть было неловко. Из Твери он не выезжал ни разу.

Провожать их пришли с литейного двора человек шесть. Куземка тоже пришёл, и я его наконец разглядел: мужик лет сорока, с красным лицом и белыми бровями, сожжёнными начисто. Он обнял Митрея и что-то сказал ему в ухо, и Митрей засмеялся. Микула провожать не пришёл.

Двое, вот и весь мой набор, те за кем я собственно и поехал в Тверь.

Я стоял у сходней, смотрел, как заносят на борт последние укладки, и думал о своих новых мастеровых. Восемнадцать лет и шестнадцать. Один должен знать металл, а второй умеет всё помнить.

С этими мне зимой надо поставить избу, в которой к осени должна быть изготовлена тысяча стволов ручниц.

Дарами мы с тестем обменялись накануне. Я привёз ему сорок соболей, две шубы и коня в наряде, а он мне дал панцирь фряжской работы, чашу и трёх кречетов с сокольником. Кречеты были хороши до неприличия.

Анастасия прислала Марье поставец с полотном и укладку с бабьим, чего я не смотреть не стал. Велела передать на словах, что молиться будет о лёгких родах. И чтоб после Госпожина дня (Госпожин день — Успение, пятнадцатое августа) в дорогу больше не ездила.

Михайла ко мне вывели снова, и он снова заревел. На этом мы с ним и расстались.

Оттолкнулись шестами в шестом часу утра. Гребцы разобрали вёсла не сразу и первые полверсты шли лениво, вразнобой, пока кормчий не сказал им сзади что-то короткое, чего я не разобрал. После этого пошли ровно.

Холмский провожал нас берегом.

Он мог проводить до пристани и на том кончить, и никто бы не сказал ни слова. Но он взял два десятка своих и поехал вдоль реки.

Первые вёрсты мы шли рядом. Река тут широкая и тихая, берег правый высокий, и всадники по нему шли вровень с нами, то показываясь, то пропадая за ивняком. Потом берег стал круче, тропа ушла в лес, и мы их потеряли.

К вечеру дошли до Городни.

Городок стоит на высоком правом берегу, над самой водой, и виден с реки задолго. Валы старые, оплывшие, тын по гребню новый. Над валами белая церковь, и белая она по-настоящему: камень, а не дерево под известью. Внизу у воды пристань, амбары, лодки, сети на кольях.

Каменная церковь в тверском городке в полтораста дворов это очень дорого, и поставлена она была не от богатства, а от того, что здесь проходит вся тверская вода и здесь берут мыт.

Стали на ночь под берегом. Костры развели наверху, на выкошенном лугу, гребцы и мои отдельно.

Холмский спустился к нам, когда уже темнело. Кольчугу он не снял и по такой жаре. Снимать её при мне он не стал бы ни за что.

— Дальше вода наша до Калязина, — сказал он, — а за ним ваша. Провожать тебя туда нужды нет, государь, да и охоты у меня нет: там уже не моё дело.

— И на том благодарствую, князь. Хорошо проводил.

— Кормчий у тебя добрый. Его слушай, а не своих.

Он поклонился и пошёл вверх по тропе к коням.

Даниил Дмитриевич Холмский. Лет через пять он уедет служить в Москву, и об этом отъезде будут говорить долго. Потом будут Казань, Шелонь, Новгород и Угра. Но это в истории какую я знаю, а у меня теперь есть сомнения что сейчас оеа будет именно такой.

Ничего я ему Холмскому не сказал. Приманивать чужого воеводу зятю на выезде из гостей нельзя. Да и незачем: он приедет сам, и приедет по своей причине, которой пока нет.

Ночью я вышел из шатра и постоял над водой. Река шла чёрная, широкая, и от неё тянуло холодом, которого днём не было и в помине.

Наутро пошли дальше, и день этот был длинный.

На воде время идёт не так. В седле его размечает работа: шаг, рысь, привал, перековка, снова шаг. Здесь работы у меня не было никакой. Гребцы гребли, кормчий правил, кречеты сидели под навесом, берега шли назад.

Я спросил кормчего, сколько мы делаем в сутки. Он подумал и сказал, что до Калязина два дня, а до Углича три, но верстами он не считал и считать не умеет. Расстояния здесь меряют днями пути, и это не от простоты. Верста по реке ничего не значит, потому что река петляет, а день значит всё, потому что от дня зависят корм, ночлег и то, успеешь ли до ледостава.

Часу во втором я позвал Митрея на нос.

Нос у насада тупой и широкий, там сложены запасные вёсла и лежит якорь. Гребцы сидели у нас за спиной, ближние сажени в двух. Чужие тверские. Говорить приходилось вполголоса и через плечо, и это было даже к лучшему: то, что я собирался сказать, в полный голос и не говорят.

Митрей на воде оказался спокоен. Он вырос на Волге и на реку не смотрел вовсе, как не смотрят на двор, по которому ходят каждый день. Антип с самого утра сидел у мачты, вцепившись обеими руками, и всё смотрел за борт.

— Скажи мне вот что, — начал я. — Ты мастер и мастеров сын. Какое оружие лучше всех? Не какое есть. Какое ты сам хотел бы сделать, если б тебе дали всё.

Он посмотрел на меня с недоверием. Такого у него, надо думать, никто не спрашивал никогда.

— Пушку, — сказал он.

— Какую?

И он стал рассказывать, и рассказывал долго.

Пушку он хотел большую. Не осадную дуру, какие бьют по стенам с трёх шагов и разрываются на четвёртом выстреле, а такую, чтоб и стену била, и жила. С поясами, с ушами, с надписью по кругу. Металл он к ней уже придумал. Колокольную медь считал негодной. Про олово говорил, что кладут его мало, потому что дорого, а класть надо сколько надо.