Лунная смена (ЛП) - Александер Кэсси - Страница 11

Я подождала, пока она вытащит стетоскоп из ушей, чтобы задать вопрос:

— Подожди. Я запуталась. Почему он просто не залечил себя на месте происшествия?

— Травма мозга… Думаю, это помешало. Неожиданность, затем повреждение — кто знает? — Она показала на свою голову, затем повесила стетоскоп на стойку для капельницы. — К тому же он старый.

— Он не выглядит таким уж старым. — Да, ему было лет шестьдесят, но это уже не так много в наши дни. Чёрт, в Окружной были целые отделения, заполненные людьми старше семидесяти двух.

— Эди, он самый старый оборотень, которого я видела живым, — она сняла с себя экипировку и вышла наружу. Я отступила назад и прислонилась к дверному косяку. Левая рука уже ныла от того, что я держала ружьё в полуподнятом положении.

— Сколько ему лет?

— Пятьдесят восемь.

— Моей маме пятьдесят восемь. Пятьдесят восемь — это новые двадцать.

Джина фыркнула, и это было приятно — значит, у неё ещё осталось чувство юмора.

— Оборотни с возрастом изнашиваются. Метаболические процессы, необходимые для их превращений, — это непросто, всегда перегрет. Они живут по «собачьим годам». Наш «Нет данных» намного старше, чем обычно доживают такие, как он.

— О! Это напомнило мне — Мясник велела передать тебе, что его зовут Карл Уинтер.

За моей спиной я услышала, как Джина всхлипнула.

— Неудивительно, что он кажется мне знакомым. Чёрт.

— Почему? Что?

— Он — король оборотней.

ГЛАВА 9

— А я тогда Щелкунчик, — сказала я. Позади меня воцарилось молчание. — Алло, Джина, это была шутка…

Джина простонала:

— Он не просто вожак стаи оборотней — он единственный вожак в этом городе. Сам он называет это «коалицией», но демократией там и не пахнет. — Она вытащила медицинскую карту, заведенную врачом при его поступлении вчера.

— Откуда ты знаешь?

— Я же ветеринар для оборотней. Конечно, я знаю. Теперь мне приходится перепроверять вообще всё. — Она принялась лихорадочно листать карту, вчитываясь в записи.

В моей прошлой сестринской практике как-то довелось ухаживать за родственником сенатора — этот факт пациент умудрялся вставлять в абсолютно любой разговор. Ничто так не вселяет ужас в сотрудников больницы, как угроза суда от человека, у которого реально есть под рукой юристы.

— Но ведь этот парень идет под грифом «Нет данных», верно? Так что никто ничего не узнает.

— Даю сорок восемь часов. Вожак стаи «Глубокие снега» не может просто так бесследно исчезнуть…

— Ладно тебе, ты его медсестра всего минут сорок пять. Думаю, пока ты в безопасности.

— Казалось бы, да, но я очень дорожу своей лицензией. Погоди секунду.

Пока Джина перепроверяла свою работу, я молча наблюдала за тем, как дышит Уинтер: подъемы его грудной клетки в точности совпадали с линией на экране аппарата ИВЛ.

— Ладно. Вроде бы всё заполнено по форме, — сказала наконец Джина. — Менять ничего не нужно.

— Отлично. Мне можно уже выйти?

— Да, думаю, так будет лучше. — Она оторвалась от карты и, прищурившись, посмотрела на палату, словно заглядывая в наше будущее. — Могу поспорить на деньги, что уже через сутки у его дверей выставят охрану.

— Тем хуже для тебя, ведь я слишком умна, чтобы спорить против очевидного. К тому же, я на мели.

Я вышла из палаты. Джина заблокировала дверь и включила трансляцию с камер. Теперь мы могли видеть на мониторе все, что происходит в палате, и даже слышать, как выяснилось чуть позже, когда раздался писк помпы, предупреждающий, что лекарство на исходе, оставаясь при этом в полной безопасности снаружи.

— Скорей бы уже закончилась эта ночь, — вздохнула Джина где-то в районе трех часов утра.

— Завтра я буду абсолютно никакая, — я подняла правую руку. — А ведь это моя главная рука для взбивания пюре.

Джина хмыкнула:

— Я всё время забываю, что сейчас Рождество.

— Я тоже. Включаю стадию отрицания.

В нашем разговоре возникла пауза, пока она записывала последние показатели жизнедеятельности Уинтера. Я неотрывно смотрела на монитор, где спал пациент.

— Брэндон сказал, что завтра хочет спросить меня о чем-то очень важном, — раздался сзади голос Джины.

— Брэндон?

— Парень, с которым я встречаюсь. Я о нем не распространяюсь, чтобы люди не осуждали.

Я оглянулась через плечо. Джина продолжала писать, но при этом покусывала изнутри губу. Я попыталась сообразить, с чего вдруг она решила поделиться со мной этим именно сейчас, и тут меня словно обухом по голове ударило:

— О господи. Он твой бывший пациент, да?

— Нет, это его брат был.

Я не знала, как реагировать на такие новости. Чего она от меня ждала? Что я побуду слепо преданной подружкой, которая во всем поддержит? Или мудрой наставницей, которая скажет, что она сама всё прекрасно понимает?

— Он ведь не вампир, надеюсь?

Джина фыркнула:

— Нет.

Между нами снова повисла долгая пауза. Я решила прощупать почву:

— И давно вы встречаетесь?

— Какое-то время.

— Как думаешь, что он хочет спросить?

— Не знаю, — ответила она, не поднимая глаз от записей.

Сама я не могла всерьез советовать кому-либо брак — ни себе, ни вообще кому бы то ни было. Но это, скорее, говорило обо мне самой, о моем вечном страхе перед серьезными отношениями и о том, что я редко давала себе труд запомнить имена мужчин, разделявших со мной постель.

— Ну, если у меня на личном фронте всё беспросветно, это еще не значит, что тебе не стоит попробовать, — сказала я.

— Спасибо. Наверное, — она встала и встряхнулась всем телом, напомнив мокрую собаку. — Время обхода. Готова идти?

— Готова настолько, насколько вообще возможно, — отозвалась я, и мы обе начали облачаться в защитные костюмы.

***

— Понимаешь, штука в том, что когда ты спишь с зомби, это хотя бы не было заразно, — заметила Джина, снова поочередно светя фонариком в глаза Уинтера на случай, если изменился размер зрачков. Внутричерепное кровотечение давит на нервы, управляющие зрачками: расширенный или неровный зрачок означает свежее излияние.

— Я следила, чтобы он меня не укусил, — язвительно бросила я. Честно говоря, во всех тонкостях превращения в зомби я не разбиралась. К тому же Ти, мой бывший парень, был зомби из-за проклятия, а не безмозглым упырем. — Я показала ему лифчик, а не свои мозги. Думаю, в этом и был весь секрет.

Я обошла кровать, чтобы встать напротив Джины и не перекрывать ей обзор. На самом деле я показала Ти гораздо больше, чем просто лифчик, но мне не хотелось грузить Джину лишними интимными подробностями.

— Ты скучаешь по нему?

— Терпеть не могу, когда меня бросают. — И неважно, насколько сильно это было «ради моего же блага».

Ти спас меня в самом конце моего судебного разбирательства. Я знала: он посчитал, что там его увидело слишком много людей — впрочем, как и до этого, когда он ходил добывать себе новые… части. Мы ведь прошли через вестибюль больницы с таким видом, словно только что выбрались из кровавой бани, причем изрядная часть этой крови была моей. Я могла понять, почему он решил на какое-то время залечь на дно, но мне чертовски не нравилось, что меня оставили позади. Мы пробыли вместе совсем недолго, и всё же то, что он предпочел сохранить свое прикрытие, а не остаться со мной, задевало. Особенно с учетом того, что он не давал никаких обещаний когда-либо вернуться.

Я злилась на себя за то, что мне не плевать, а от этого глупого чувства злилась еще сильнее. Эта злость полыхала так ярко, что ни о чем другом я думать просто не могла.

— С Брэндоном всё как-то по-настоящему. Настолько близко к идеалу, насколько у меня вообще когда-либо бывало, — сказала Джина, отходя от Уинтера, чтобы положить фонарик и проверить показания инфузионных насосов. — Но если я буду с ним встречаться… если всё зайдет дальше, Консорциум обязательно вмешается.