Другие миры кроме этого - Кинг Стивен - Страница 184

Она поймала себя на мысли: «Как мы уплетали шоколадных „инопланетян“ в лавке Кэйдена. Я и Пэй».

А следом: «Кто такой Пэй?»

— Ну, что ты видишь, Мэри? — поторопил Дэвид. Говорил он мягко, но в голосе сквозили язвительные нотки. Он уже приготовился поднять ее на смех. — Время-то тикает.

— Дэвид, я думаю, Нэнси дала тебе фотографию твоего следующего гостя — чертовски красивого Майкла Дугласа.

Дэвид Хартман выглядел не просто удивленным. Он выглядел потрясенным. Затем он широко улыбнулся и вытащил снимок Майкла Дугласа размером с почтовую открытку.

— Как, черт возьми, ты это сделала?

— Глаза никогда не врут, — ответила Мэри.

Она улыбалась своей лучшей улыбкой, демонстрируя ровный ряд жемчужно-белых зубов, но ее вдруг пронзила — буквально ранила — глубокая тоска по родине, по месту, которого она никогда в жизни не знала.

Я хочу вернуться назад! Хочу вернуться в свой сон!

И еще: «Я скучаю по Ричарду!»

Последовало еще несколько вопросов, а затем Хартман произнес:

— Давайте поглядим, сумеет ли наш штатный ясновидящий Джон Коулман предсказать погоду.

На этом ее пять минут славы закончились. Нэнси Дюссо подошла к ней, так и сияя улыбкой.

— Это была дедукция? Ты видела его в гримерке?

— Видела, — согласилась Мэри.

— Ну, тогда все понятно.

— Ты скоро сыграешь фотографа в одном ситкоме, Нэнси, — добавила Мэри. — Но это будет через несколько лет.

— Серьезно? И как он будет называться? — спросила та с недоверчивой ухмылкой в стиле «ладно, подыграю».

— «Слишком тесно для уюта», — ответила Мэри. — Счастливо оставаться, ребята. Мне пора.

И мысленно добавила: «Я хочу вернуться. Бог и Ган, как я хочу туда вернуться».

Здесь и сейчас (как говаривал один мой старый друг) мы застыли в зыбком настоящем, так что всмотритесь в эту картину, всмотритесь хорошенько.

Перед нами мальчик на песчаном пляже, а вовсе не мужчина на балконе. Его руки засунуты в карманы джинсов. Он всматривается не в Чистое море, а в спокойную Атлантику. Он высок для своих лет. Его переполняют те самые путаные и болезненные эмоции, с которыми он жил с тех пор

(Дези)

как его мать заперла на замок их дом на Родео-Драйв в Лос-Анджелесе и сбежала в

(клун-делах)

этот тихий курорт на побережье Нью-Гэмпшира. Мальчика зовут Джек Сойер. На дворе пятнадцатое сентября 1981 года, и ему

(пятьдесят семь)

двенадцать лет.

Ему приснился сон о

(Великом Плазуме)

светящейся розовой штуке, о чем-то одновременно целительном и опасном, но сон теперь угасает, теряет краски в точности как теряла цвет та розовая плоть, возвращаясь к своей первоначальной форме, и он ловит себя на мысли: «Боже мой и мой Ган, я хочу туда вернуться».

Волна головокружения накатывает на него, и на мгновение он словно раздваивается

(как близнецы Дестри, как Плазум)

и теряет представление о том, где находится и даже кто он. Это не совсем в новинку; жизнь его кажется столь же изменчивой и непокорной, как и вода перед его взором. Но сейчас все ощущается иначе, будто он соприкасается с другим собой, живущим в другом мире. Что звучит совсем не так глупо, как кажется. Его мать, Лили Кавано, актриса, которую ее не слишком внушительная армия поклонников окрестила Королевой би-фильмов, возила его по всему свету, переезжая с места на место

(из мира в мир)

но что двигало самой матерью? Что превратило их в беглецов, прячущихся от Моргана Слоута, компаньона ее покойного мужа? И откуда чувство, будто его, Джека, забросило сюда из совершенно иного мира?

«Диссоциация, — произносит в его голове голос дружка Ричарда, которого Джек иногда мысленно величал Рациональным Ричардом. — Штука неприятная, но вполне обычная. В твой мозг поступают гормоны, характерные для подросткового возраста. Отсюда и побочные эффекты вроде беспричинного гнева и тоски. А еще — ощущение чуждости. Будто тебя выталкивает из собственного тела или ты становишься кем-то другим».

Возникает другой вопрос, более практического свойства: почему у него на плече висит небольшой замшевый мешочек на шнурке

(его гунна)

когда он уверен, что там должно быть что-то другое?

Мальчик снимает мешочек с плеча, на миг увидев на его месте плечевую кобуpу. Моргает, прогоняя видение, тянет за шнурок, открывая горловину мешочка, и заглядывает внутрь. Там лежит небольшая коробочка, перевязанная бечевкой — вдоль и поперек. Он вспоминает женщину

(Мэри)

которая накрывает своей ладонью руку мужчины и говорит ему: «Нет. Не сейчас». Но никакой женщины рядом нет, да и взрослым мужчиной

(копписменом)

он станет еще очень нескоро, так что это точно не может быть он сам. Мальчик развязывает одну бечевку, затем другую. Открывает коробочку. На внутренней стороне крышки аккуратно выведены печатными буквами два слова «СЕЧЕШЬ ФИШКУ?»

— Пэй, — произносит он, сам не зная почему.

Пей что? Пей до дна? Пейзаж? Пейджер? Прицепился как репей?

Никакого понятия. Просто диссоциация, просто гормоны, странное эхо жизни, которую он никогда не жил, туманные картины мира, наполненного магией и таинственными артефактами. Это все нереально, и потому растает, как тают сны, но что делать с содержимым этой коробочки?

Стеклянный шар на подставке. У его матери был такой же, с миниатюрным силуэтом Нью-Йорка внутри, но в этом прячется городок, выстроенный на спускающихся уступами террасах из розового камня, на самом краю нарисованного моря. По воде скользят лодки с парусами самых разных цветов. Стоит встряхнуть вещицу, и нарисованная вода словно приходит в движение.

Он поднимает шар повыше, и серый свет дня придает ему волшебное сияние. Мальчик почти верит, что видит

(букку)

повозку, катящуюся по

(Параду)

покатому спуску, связывающему между собой все ярусы городка. Но это была всего лишь очередная фантазия, или диссоциация, или знатный гормональный всплеск.

Джек смотрит вдоль пустынного пляжа налево. В той стороне раскинулся парк аттракционов «Аркадия», что шумит и грохочет от Дня поминовения до Дня труда. Сейчас он замер, тихий и пустой, точно сердце в промежутке между ударами. Где-то там, в парке, копается в очередном механизме его новый друг Спиди Паркер, но думать о Спиди сейчас Джек не может. Со Спиди все путем. С матерью — нет. Ему нужно проведать ее, убедиться, что она

(не лежит мертвой на диване с окурком сигареты «Герберт Тарейтон» в остывающих пальцах)

на ногах и занята делами. Он собирается было сунуть таинственный шар обратно в коробку и убрать в замшевый мешочек на шнурке

(похоже, подобрал его на пляже и почему-то позабыл об этом)

и переворачивает его донышком вверх. На обратной стороне теми же печатными буквами выведено всего одно слово: КА.

Он кладет пресс-папье обратно в мешочек на шнурке, сует мешочек в карман и припускает бегом с гибкой, бездумной мальчишеской быстротой, проведать свою мать.

Колесо крутится, и мы все говорим: «спасибо, сэй».

Послесловие автора

26 октября 2013 года я получил письмо от моего друга и соавтора по «Талисману» и «Черному дому». Оно начиналось так:

Дорогой Стив,

В прошлом году я купил один очень атмосферный, навевающий жуть фотоальбом «Красноголовый дятел» (уже само название мне показалось великолепным). В нем содержались фотографии мест и вещей, но только не людей, связанных с преступлениями Чарльза Старкуэзера и Кэрил Энн Фьюгейт: заднее сиденье их машины, содержимое их карманов, списки, которые они составляли, места, имевшие к ним отношение. Потрясающая вещь. А потом я его потерял — прямо у себя дома!