Очень приятно, Царь! Блюдо пятое (СИ) - Бергер Евгений - Страница 54

Но вот нож осторожно вскрыл корочку темно-золотистого шницеля, а пар от первого кусочка, смешанный с легким ароматом пюре начал крушить ледяной панцирь, обволакивающий всё вокруг.

Едва кусочек шницеля коснулся языка, Леон почувствовал яркий и необычайно насыщенный вкус… Такой домашний, но в тоже время изысканный из-за… КОНЬЯКА⁈ Чёртов Цареградцев… Да как он… ДА КАК ОН ПОСМЕЛ СДЕЛАТЬ НАСТОЛЬКО НЕВЕРОЯТНОЕ БЛЮДО⁇!!?

Однако Леон уже не мог злиться. Утка, жаренная до хрустящей корочки, словно обладала теплом солнечного дня, которое в мгновение спустилось в самые глубины его замороженной души. Пюре из батата мягко ласкало вкусовые рецепторы своей сладостью и ароматом, а базилик добавлял едва уловимую свежесть — как ветерок, сквозь ветви прошептавший, что всё было не зря.

Каждый новый кусочек заставлял забыть о мрачных пустошах… Леон, роняя слёзы, побежал навстречу тому теплому свету, где оказался маленький домик. От него пахло свежим хлебом и зеленью… Всё вокруг было освещено тем летним солнечным светом из далёкого детства. Леон вспомнил об этом времени… О, какое же оно приятное, беззаботное и невероятно счастливое!

Забежав в дом, парнишка увидел Бабулю. Её глаза, полные доброты и бескорыстной любви, всё так же светились мягким светом. Она положила руку на его плечо и тихо сказала:

— Знаешь, что Льюис Эль Гарминтон сказал, когда наливал кашу солдатам во времена Испанско-Греческого конфликта?

— Ба! — расплакавшись, Леон крепко обнял Бабулю: — Прости меня…

— Что? За что простить?

— Я же… Так и не смог приготовить тебе идеальное блюдо!

— Идеальное? Да, брось, Лео. Тебе не за что извиняться. Идеальных блюд не бывает, мой мальчик. — улыбнулась Бабуля и потрепала Леона по голове: — Так, что сказал Льюис Эл Гарминтон, когда наливал кашу солдатам?

— Что… главная приправа, которая делает блюдо лучше, это… любовь?

— Именно! А ещё он заявлял, что блюдо, приготовленное с душой — затмит любой кулинарный шедевр. Помнишь?

— Конечно, Ба.

— Просто, я хотела бы тебе ещё раз напомнить, Лео. Люди почувствуют через блюдо всё, что у тебя на душе. Своей злобой ты не добьёшься ничего… А только испортишь свой божественный дар. Тянись к людям! Не забывай, кто ты по праву рождения! И тогда они ответят тебе взаимностью. А зло… Оно как тот холод снаружи. Будет пожирать тепло и надежду не только из твоих блюд, но и из тебя самого.

Леон улыбнулся сквозь слёзы, осознавая, что этот невероятный вкус — словно ключ от запертой двери в его сердце.

— Помни, для чего именно ты готовишь. И к чему стремишься! Не позволяй злобе мешать достижению твоих целей!

— Но как же ты?

— Абсолютно всё остается в прошлом. И я тоже. Не мешай самому себе! А я всегда буду жить в твоём сердце и радоваться за твои победы. Поэтому… Не злись больше. Хорошо?

— Да, Ба…

Леону хотелось бы, чтобы этот момент не заканчивался никогда. Однако волшебное блюдо словно испарилось, вернув парнишку в реальность.

Едва сдерживаясь от слёз из-за подкатившего к горлу кома, Леон отставил пустую тарелку, а затем взглянул на Цареградцева:

— Знаешь… А неплохо для первогодки. Молодец, Царь. И прости, но… я отказываюсь от реванша. И приношу свои извинения за всё то, что наговорил.

— Чего это вдруг? — удивился Цареградцев.

— Ничего. Я больше не хочу сражаться с тем, кто вывез ничью на тоненького. Развивайся! И, возможно, в будущем мы с тобой ещё сразимся. Всего доброго! — Леон махнул рукой и под шумные аплодисменты, быстрым шагом направился в сторону коридора.

Зайдя в укромный уголочек, он тут же расплакался, пытаясь как можно скорее вытереть слёзы. И нет. Это вовсе не от досадного поражения, которым Леон считал данную ничью. Это было от душевной усталости.

Леон замкнулся после смерти самого близкого человека. Не смог пойти дальше. Не смог отпустить… Однако сейчас… Цареградцев дал ему второй шанс.

Сильный малый. Страшно представить, в какого кулинарного монстра Искандер превратиться к третьему курсу.

— Господин Кавинский? — к Леону подошла Хильда — двухметровая немного худощавая третьекурсница с длинной желтой косой, и по совместительству являющейся помощницей тринадцатого номера: — Вы что, плачете?

— Я? Нет, конечно. С чего ты взяла?

— Ни с чего. — Хильда подошла ближе и внимательно осмотрела парнишку жуткими бездонными глазами цвета морской волны, а затем вытащила платок и вытерла лицо Леона: — Мне вас погладить?

— Нет.

— Обнять?

— Нет.

— Утешить?

— Отстань! — недовольно топнул Леон: — Не видишь? Я в печали…

— Из-за постыдной ничьи с этой дворняжкой?

— Нет.

— Хм-м-м… — Хильда склонилась над Леоном и заботливо пощупала его лоб: — Вы говорите правду. Тогда… Что же заставило вас расчувствоваться? Неужели дворняжка настолько хорош?

— Ой, отвянь, а? Чего тебе от меня надо?

— Я пришла поддержать своего начальника.

— Я просил тебя так не делать? Ты что, чирлидерша?

— Нет. Я просто должна поддерживать своего начальника.

— Ты должна помогать мне с бумажной волокитой, а не приходить и вытирать сопли.

— Но вы же сами не вытерли.

— Отвяжись! Бесишь. — пробубнил Леон: — Ещё одно слово, Цапля! И я тебя уволю.

— Прошу прощения, если испортила вам настроение. — Хильда облокотила рабочий планшет о стену, а затем подняла парнишку, словно кота: — Давайте, я вас покружу?

— Опусти. Меня. На землю. Ты же знаешь, что я это ненавижу!!!

— Вот. — Цапля поставила Леона на место: — Зато вы теперь не плачете.

— Я сейчас тебя ремнём по заднице оприходую за самоуправство!

— Боюсь-боюсь. — на холодном личике Хильды появилось, что-то вроде усмешки.

— Угораешь надо мной?

— Возможно.

— Точно угораешь…

— Возможно.

— Ладно. Пойдём в общагу. Приготовим, что-нибудь прикольное…

— Господин Кавинский. — в коридор заглянула ещё одна высокая барышня, и Хильда тут же напряглась.

— О! Госпожа Зайцева. — Леон обречённо вздохнул, ибо прекрасно понимал, что помощница Волгина никогда не появляется просто так: — Чем обязан?

— Опустим ненужные любезности и вопросы. Мы оба знаем, зачем я пришла.

— Когда?

— Прямо сейчас. — строго произнесла Зайцева, и взглянув на Хильду, добавила: — Без вашей длинноногой красотки, пожалуйста.

— Это ещё почему? — мёртвые глаза помощницы Леона тут же уперлись в нарушительницу спокойствия.

— Потому что, разговор тет-а-тет. Что тут не понятного?

— Хиля… Я сам разберусь. Ладно? — поспешил успокоить напрягшуюся помощницу Леон.

— Хорошо. — сухо ответила она и быстрым шагом удалилась из коридора.

— Какая послушная девочка. — усмехнулась Зайцева: — Прошу за мной, Господин Кавинский. Думаю, вас ждёт очень интересный разговор.

Ратибор Волгин — почетное первое место в Совете Элит, а также являющийся Главой этого «замечательного» управляющего подразделения, крайне редко появлялся на людях. Он был человеком искусства… Поэтому, либо работал на выезде. Либо общался со всеми в своём уютном кабинете на самом верхнем этаже учебного корпуса.

— Приятного разговора. — с издёвкой произнесла Зайцева, открыв перед Леоном огромную дубовую дверь.

— Спасибо… — кисло ответил он и зашёл в кабинет.

Волгин, как и всегда, сидел за рабочим столом, который в силу габаритов своего хозяина выглядел не таким уж и внушительным.

Первый номер был первым во всём. В спорте. В успеваемости. В готовке.

Идеальный человек! Он был подобен Озимандиасу. Только без проблем с… Впрочем, это неважно.

В Волгине всё было внушительным. Его зачёсанные светлые волосы. Ярко-голубые глаза, которые словно светились в темноте. Рост под два метра. И, конечно же, довольно крупное телосложение.

Он скрестил длинные пальцы и положил на них подбородок:

— Господин Кавинский! Наш непотопляемый тринадцатый номер.

— Приветствую, Ратибор. — кивнул Леон: — Что-то хотел?

— М-м… — Волгин зыркнул металлическим взглядом на Зайцеву, и та мгновенно испарилась из кабинета, закрыв за собой дверь: — Как часто мы с тобой просто сидим и общаемся на приятельские темы?