Последний час (ЛП) - Кунц Дин Рей - Страница 14

Пого поразился, как бесшумно Боб начал поиск. Казалось, у него кошачья способность убирать когти, чтобы они не цокали по бетону, — хотя собака так уметь не должна. И несмотря на напряжение и возбуждение, Боб не задыхался, не пыхтел, не выражал своего мнения о добыче голосом — не рычал и не ворчал, сближаясь с ней.

Они подошли к двери. За дверью вниз вели ступени.

Внизу был лабиринт коридоров и комнат.

Впереди — голоса.

Ундина ни разу не бросает взгляд на зловещий чёрный зев пистолета, откуда вырвется её смерть — вспышкой огня.

Она смотрит в глаза Медвежонку и не отводит взгляда, словно её последняя надежда — загипнотизировать свою палачиху.

Медвежонок говорит:

— Скажи мне одну вещь, которую ты сделаешь для старшей сестры. Одну — помимо того, что простишь меня.

Хотя Ундина физически сломана, ум её остаётся острым. Она понимает, что Медвежонок вынуждает её произнести.

— Скажи, что ты сказала мне четыре дня назад. Ту ложь, из-за которой тебя тогда чуть не убили. Закончим твою агонию — скажи.

— Это не ложь.

— Тогда скажи.

Ундина колеблется.

— Я прощаю тебя… я буду молиться за тебя.

— Лгунья. Ни ты, ни я, ни кто угодно в этой чокнутой семейке никогда ни за кого не молились и не будут.

С такого расстояния Медвежонок собирается разнести Ундине ненавистное лицо, но пёс прыгает ей на спину и валит на пол.

Пистолет выстрелил, и пуля рикошетом ушла по комнате, никого не задев, — звякнула о металлический отражатель, направлявший свет потолочных ламп к полу, и разбила где-то вдали люминесцентную трубку.

Боб одним прыжком слетел с Урсулы, а та — на четвереньках — рванулась к пистолету, который, вылетев из её руки, с грохотом покатился по бетону.

Макани метнулась вперёд и пнула оружие ещё дальше от её руки.

Когда блондинка подняла голову, выражение лица у неё было дементным и в то же время странно детским: ярость ребёнка, которому впервые отказали и чьё достоинство посмели задеть — будто ей никогда прежде не отказывали.

Макани нажала на клапан перцового баллончика, и односекундная струя забрызгала Урсуле глаза и нос, вырвав у неё визг боли и ярости.

Когда зрачки мгновенно сузились, когда зрение тут же поплыло, когда холодный люминесцентный свет стал ослепительной белизной, когда каждый вдох жёг огнём, Урсула должна была рухнуть, признать поражение, — но она не рухнула. Её ярость была яростью раненого кабана, энергия — демонической, и она, с неестественным чутьём на местоположение пистолета, рванулась к нему.

Макани рухнула на обезумевшую женщину, прижала её к полу, читая в ней одно: убивать, убивать, убивать. Она вцепилась в густые золотые волосы, выкрутила их безжалостно. Сквозь крики Урсулы Макани крикнула: «Замри, чёрт тебя побери!» Ругаясь и плюясь, блондинка попыталась сбросить её, билась и извивалась.

Оседлав вдову Проктора Норквиста, будто вставая на штормовую волну, Макани сама себе удивилась: она придавила лицо противницы к полу и снова перекрутила кулак волос — перекрутила и потянула с жестокой решимостью, так что сила сопротивления у Урсулы быстро угасла. С самых ранних дней на Оаху она была сорванцом; но до этой минуты не знала, что, столкнувшись с дикой и злой адской кошкой, способна играть в жёсткого копа вполне уверенно.

Храбрый пёс прыгнул, Макани довела приём до конца так, будто уже тысячу раз скручивала мерзких подозреваемых, а Пого на миг остолбенел, чувствуя себя бесполезным остолопом — одним из тех трусов, одним из тех бесхребетных сёрферов, что качаются в линии вместе со всеми, но так ни разу и не встают на доску, чтобы поймать волну.

Он увидел, как пистолет вылетел из руки Урсулы. Увидел, как в воздухе блеснул ключик, описал дугу и упал на грязный матрас — и увидел, как голодающая сестра расплакалась при виде его.

— О боже, о боже, о боже, — выдохнула она, хватая ключ трясущимися руками — так сильно трясущимися, что она раз за разом роняла его.

Пого наклонился, схватил Урсулу за руку и сжал безжалостно крепко, давая Макани возможность слезть с неё. Блондинка хрипела и кашляла, захлёбываясь воздухом, который жадно втягивала. Даже со вторых рук Пого чувствовал, как мучительны эти сверхжгучие перцовые пары. Ей, вероятно, казалось, что она задыхается, хотя это было не так. Действие перцового спрея всегда временно; постоянного вреда он не оставляет.

Вместе он и Макани подняли её на ноги и усадили на стул рядом с холодильником для пикников.

— Дёрнешься хоть на полдвижения не туда, — предупредил Пого, — и я вылью тебе в лицо весь баллон. Слышишь?

Урсула только хрипела и вытирала нос ладонью, и он повторил: «Слышишь?»

Она сказала, что слышит. Голос у неё был сорван и хрипел от жгучих паров; она выдавила целую очередь ругательств, определяя Пого то одной, то другой частью человеческой анатомии — и мужской, и женской: в выборе терминов она гендерных предпочтений не проявляла.

Когда Макани отвернулась от Урсулы, чтобы подобрать пистолет, пленница — теперь уже освобождённая близняшка — успела поднять оружие с пола и встала, держа его двумя руками. Хоть она была слаба и её трясло, Ундина оказалась отличным стрелком — по крайней мере, с такого расстояния: она всадила две пули в безупречную грудь Урсулы и убила её мгновенно.

11

Ундина и представить не могла, что может быть так счастлива.

Она измождена, умирает с голоду, ноет от желания поесть, но от голода её восторг ничуть не меньше.

Толстой однажды сказал: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».

Он был прав — если под «счастливыми семьями» имел в виду семьи, где все, кроме одного, мертвы.

Теперь они все мертвы: Мать, Отец и жадная сестра — сука-шлюха-свинья.

Ундина хотела их смерти с десяти лет. У неё есть тайный запас рисунков и картин, где они изображены изувеченными и мёртвыми — в самых гротескных позах и обстоятельствах.

Двадцать лет — рисовать их мёртвыми, хотеть их смерти. Терпение окупается.

Она назвала бы это чудом, если бы верила в чудеса, но она не верит ни во что, кроме себя. И денег.

Сексуальный, но, возможно, туповатый белый парень и его сексуальная, но дворняжья подружка смотрят вниз, потрясённые до оцепенения, на изрешечённое тело Урсулы, которое съехало с заляпанного кровью стула и упало на пол.

— Кто вы, чёрт вас подери? — спрашивает Ундина.

Уставившись на труп, они, кажется, забыли, кто они сами.

— Вы друзья этой вороватой свиньи?

— А похоже, что мы были друзьями? — спрашивает парень.

— Не знаю, на что это похоже. Что вы тут делаете?

Парень смотрит на девушку. Девушка смотрит на парня.

Наконец парень говорит:

— Мы просто шли за ней.

— Зачем?

Девушка пожимает плечами.

— А почему нет?

Они снова смотрят на труп, всё ещё оглушённые.

— Значит, вы чем-то нехорошим занимались, — говорит Ундина.

Парень говорит:

— Просто заняться было нечем.

— Следить за ней — это просто заняться было нечем?

— Ага.

Может быть, сейчас и не важно, кто они такие.

Ундину слегка ведёт — вертиго. Она заставляет себя стоять ровно. Теперь она — две близняшки в одной. В ней сила двоих.

— Мне нужна ваша помощь, — говорит она.

Они смотрят на неё уже во весь рост — растерянно, но понемногу осознавая последствия того, что произошло.

Девушка потеряла свой перцовый баллончик в возне с Урсулой.

У парня маленький баллончик всё ещё при нём. Ундина велит ему бросить его; он медлит; она направляет пистолет в его сторону — и он роняет перцовый баллончик на пол.

Чёрный лабрадор крадётся справа от Ундины — несомненно, с геройскими намерениями.