"Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - Шторм Максим - Страница 793

И вот тут бездушные и равнодушные чиновники проявили себя во всей красе. Анатолию Николаевичу отказали в признании его ветераном войны. Не помогло ни вмешательство Павлова, который до последнего дня своей жизни пытался помочь боевому товарищу, ни журналистов, ни общественности, ни депутатов постсоветской Государственной Думы. Всё было бесполезно.

Попадание произошло, когда Курышову уже было за девяносто. Народ почитает его как героя. Официальная власть — нет.

Но это всё произошло в будущем, которое знал Сергей Михайлович, а теперь знаю я. И в историю этого мальчика вмешаюсь немедленно.

Несмотря на воскресенье, в Сталинграде почти всё и все работают. Более-менее выходной соблюдается только в школах. Военное положение пока никто не отменял. Когда я приехал домой на обед, меня ждал приятный сюрприз: связисты в первой половине дня телефонизировали наш дом. Теперь у нас был собственный телефонный аппарат, чёрный, блестящий, с тяжёлой эбонитовой трубкой.

Поэтому я сразу же позвонил комиссару Воронину и попросил срочно принять меня, а потом набрал генерала Косякина. Так что сразу после обеда я поехал в областное управление НКВД.

Там всё было, как всегда. Комиссар тут же принял меня, предложил сесть и сразу спросил:

— Чем могу помочь, Георгий Васильевич?

Голос его звучал ровно и деловито. Воронин сидел за своим массивным письменным столом, на котором лежало несколько папок. За его спиной, как и положено, висел портрет Сталина в простой деревянной раме.

— Александр Иванович, мне необходима ваша помощь в двух непростых ситуациях, — начал я, усаживаясь на предложенный стул.

Комиссар кивнул, приглашая продолжать.

— Первая касается одного из защитников дома Павлова, Анатолия Николаевича Курышова, одиннадцати лет. Раненый в голову и контуженный мальчик был эвакуирован на левый берег. Он потерял память. Его в санитарном поезде нашла мать Елизавета Никитична. Сейчас они находятся где-то в Пензенской области, ориентировочно в Кузнецке или в его районе.

— Ну что же, Георгий Васильевич, информация у вас более-менее точная, — усмехнулся комиссар и потянулся к лежащему перед ним блокноту.

Он открыл его, взял ручку и переспросил:

— Елизавета Никитична, вероятно Курышова, и её сын Анатолий Николаевич, год рождения вероятнее всего тысяча девятьсот тридцать первый. Находятся думаю в Пензенской области, в районе или в самом городе Кузнецке. У мальчика потеря памяти, по-научному это называется амнезия, и ранение в голову. Я всё точно записал?

Ручка комиссара зависла в воздухе.

— Да, — подтвердил я.

— Понятно какой помощи вы ждете в этом деле. Информации конечно мало чтобы быстро найти, но думаю, что достаточно чтобы вообще найти. Постараюсь организовать поиски, — Александр Иванович еще раз улыбнулся. — Если найдем, полагаю надо будет предложить переехать сюда в Сталинград.

— Конечно, мы сделаем всё возможное, чтобы помочь. Я считаю нашим долгом максимально помогать тем, кто сражался здесь, — комиссар жестом и мимикой продемонстрировал свой согласие и положил ручку на подставку.

— Какой второй вопрос, Георгий Васильевич?

Воронин немного наклонился ко мне, положив локти на стол.

Я молча достал и подал ему письмо из Липецка. Он внимательно прочитал его. На лице комиссара промелькнула гримаса неудовольствия и раздражения.

— Зная вас, могу предположить, что определённые действия уже предприняты, — отрывисто произнёс он.

Глаза комиссара сузились, в них появилась жёсткость и какой-то стальной холод. Такое выражение глаз я видел только у чекистов и контрразведчиков на фронте. По спине непроизвольно пробежал холодок.

— Да, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я уже поручил Анне Николаевне заняться этим делом и предложить вдове Гануса переехать в Сталинград. Санитарки в госпиталях у нас всегда требуются. Вне всякой очереди мы предоставим ей жильё и обеспечим всем положенным по закону её детей. Вас я прошу помочь по своей линии с оформлением переезда и его организацией, и…

Я на несколько секунд замолчал, ещё раз взвешивая, стоит ли говорить с комиссаром государственной безопасности третьего ранга о скользкой теме: почему сержант Ганус не стал Героем.

Но Воронин понял меня и без слов. Он скривился в какой-то змеиной ухмылке, с раздражением отодвинулся от стола, резко встал и подошёл к окну. За окном виднелись развалины соседнего квартала, ещё не разобранные завалы кирпича и искорёженного металла. У меня сразу промелькнула мысль:

«Так, Гоша, надо помолчать. Сейчас говорить не время».

Комиссар постоял у окна с полминуты, глядя на разрушенный город, потом вернулся к столу. Он взял пачку «Казбека», достал папиросу и предложил мне. Закурив, он сел обратно в своё кресло и ещё какое-то время молчал. Я тоже прикурил от предложенной им спички и стал терпеливо ждать, выпуская дым тонкой струйкой к потолку.

— Если бы на вашем месте, Георгий Васильевич, был другой человек, наш разговор уже закончился бы, — наконец произнёс Воронин. — Но с вами у меня так не получится. Мы с вами здесь прошли такое, что до конца дней будет иногда определять наши поступки. Я в курсе дела гражданина Гануса Феодосия Григорьевича и знаю, по какой причине он не стал Героем вместе со своими погибшими товарищами. А вот о бедствиях его семьи мне не было известно.

Комиссар глубоко затянулся и с раздражением затушил папиросу в массивной стеклянной пепельнице.

— Я обращусь к липецким товарищам с просьбой помочь семье Гануса переехать в Сталинград. Такое отношение к семье погибшего фронтовика в любом случае форменнейшее безобразие. После моей просьбы местные товарищи разберутся с этим безобразием, будьте уверены.

Воронин окинул меня быстрым оценивающим взглядом и продолжил:

— Думаю, он у вас не один в списке тех, по отношению к которым допущена несправедливость. Решать вам, но, пожалуйста, всё взвесьте, когда решите лично обратиться по этому вопросу.

Комиссар госбезопасности Воронин сделал почти неуловимое движение головой назад в сторону висевшего на стене портрета товарища Сталина.

Я тоже загасил папиросу, встал и с усилием проглотил подступивший к горлу комок. Слова комиссара были предупреждением, и я это прекрасно понял.

— Спасибо, товарищ комиссар, — произнёс я.

Воронин молча кивнул, быстро вышел из-за стола и протянул мне руку. Рукопожатие было крепким и коротким.

— До свидания, товарищ Хабаров. Справку о сержанте Ганусе вам привезут в ближайшие дни.

Я повернулся и вышел из кабинета комиссара, физически ощущая, как он смотрит мне вслед. Тяжёлая дубовая дверь закрылась за мной совершенно бесшумно.

Ни один месяц после моего приезда в Сталинград не пролетел так стремительно, как октябрь сорок третьего. Весь месяц у меня было приподнятое настроение, и чуть ли не каждый день я испытывал ощущение праздника.

В один из дней, вернее поздним вечером, когда уставшая Маша, как всегда, уснула, прижавшись ко мне и обвив меня своими тёплыми руками, я вдруг задумался: а почему так? Почему именно этот месяц оказался таким особенным?

Поразмышляв, я понял, что дело не только в моей счастливой личной жизни на нынешнем этапе. И не в том, что ладятся все дела, которыми я занимаюсь. Хотя и это, конечно, грело душу.

Главным источником радости были вести с фронта. Казалось, сам воздух был пропитан предчувствием скорой победы. Хотя до неё еще далеко и все это понимают, но наша армия продолжала наступать, выметая врага с нашей земли.

После завершения Курской битвы и сразу последовавших за ней Орловской стратегической наступательной операции «Кутузов» и Белгородско-Харьковской стратегической наступательной операции «Румянцев» последовали другие крупные операции: Смоленская операция «Суворов», Черниговско-Полтавская, Новороссийско-Таманская и Нижнеднепровская.

Была освобождена вся Левобережная Украина. Наши войска блокировали Крымскую группировку немцев и создали все условия для предстоящего весеннего наступления в Крыму. Немцы наконец-то окончательно изгнаны с Северного Кавказа.