"Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - Шторм Максим - Страница 760

Сейчас пятое июля, без нескольких минут двенадцать дня. Несколько часов назад, ранним утром, вермахт перешёл в наступление на Курской дуге, ударив, как я и предполагал, с двух направлений, одновременно с севера и с юга. Началось крупнейшее танковое сражение войны.

Кроме экстренного сообщения по спецсвязи, ничего нового не поступало. Я знаю, что где-то там, находится и моя 13-я гвардейская дивизия. Возможно, она уже приняла первый бой, а может быть, сделает это в ближайшие часы. Иначе и быть не может, такие дивизии всегда первые, не важно в обороне или в наступлении.

Я не знаю точно, кто ещё тут, кроме нас с Виктором Семёновичем, в курсе этой новости. Но мне кажется, что все окружающие нас люди очень взволнованы. Что-то витает в воздухе, какая-то тревожная напряжённость. Даже те, кто не получил официального извещения, чувствуют, что-то происходит на фронте.

Нарком Гинзбург ехал в Сталинград в отвратительном настроении. Причиной тому было именно то, чего опасались Андреев и Хабаров. Ему перед самым отъездом прямым текстом сказали на совещании у заместителя Председателя СНК, что в Сталинграде поступают неправильно.

Вместо обещанной опоры на собственные силы, только бесконечные просьбы: дай людей, дай технику, дай материалы. Причём это было сформулировано в гораздо более резких выражениях, с намёком на то, что сталинградское руководство не справляется с задачей. Гинзбург чувствовал, что едет не столько проверять, сколько делать внушение.

Вдобавок ко всему на каком-то полустанке, когда состав стоял для дозаправки паровоза, в вагон наркома поднялись чекисты. Они вручили ему срочную телефонограмму из Москвы о начале немецкого наступления на Курской дуге. Гинзбург читал шифровку дважды, хмурясь всё больше. Он понимал масштабы немецкого наступления, и очень злился, ему надо быть в Москве, а не…

Поэтому, выйдя из вагона на сталинградский перрон и увидев встречающих, только Андреева и Хабарова, он в ответ на их приветствие буркнул что-то нечленораздельное и поспешил сесть в поданный автобус. Со стороны это выглядело так, будто он опасается не успеть занять удобное сидячее место, хотя весь автобус был в его распоряжении.

Члены комиссии недоуменно переглянулись, но последовали за наркомом молча. Настроение у всех и так было неважное из-за непланового выезда наркома, а ту еще его нескрываемое раздражение.

Недовольство наркома было написано у него на лице крупными буквами: нахмуренные брови, поджатые губы, колючий взгляд. Я даже мысленно усмехнулся, представив его скорое удивление при виде нашей «новой» техники в деле. Посмотрим, как быстро изменится эта кислая мина.

Я садился в автобус предпоследним, пропустил вперёд Виктора Семёновича и всех членов комиссии. Последним был естественно Кошевой. Как только я поднялся на ступеньку и дверь за мной закрылась, Гинзбург раздражённо бросил водителю:

— Едем на стройплощадку, и побыстрее, времени в обрез.

Меня так и подмывало сказать: «А вот побыстрее, товарищ нарком, не получится, парадом здесь командую я». Но сдержался, только обменялся понимающим взглядом с Виктором Семёновичем.

Я был уверен, что члены комиссии не очень хорошо разбираются в послевоенной географии Сталинграда, город изменился до неузнаваемости после боёв. И наверняка они не поймут моей маленькой хитрости. Заранее, ещё вчера вечером, я распорядился, чтобы водитель автобуса провёз делегацию по такому маршруту, который пройдёт мимо стройки мединститута. Не прямо к нашим панельным домам, а с небольшим крюком.

Мой расчёт полностью оправдался. Члены комиссии ничего не заподозрили, разглядывая в окна разрушенные кварталы, обсуждая масштабы разрушений. А Виктор Семёнович наградил меня таким выразительным взглядом, смесью одобрения и лёгкого укора за самоуправство, что я даже почувствовал какую-то зябкость в организме. Он понял мой манёвр мгновенно.

На подъезде к строительству мединститута я сделал вид, что дремлю, удобно устроившись на сиденье, опершись подбородком на набалдашник трости. Реакция комиссии превзошла мои самые смелые ожидания и стала для меня огромнейшей неожиданностью по своей силе.

Автобус выехал на уже прилично расчищенную часть дороги перед зданием обкома партии и неторопливо, со скоростью не больше двадцати километров в час, направился вдоль неё к месту будущего строительства корпуса медицинского института.

И вдруг в салоне автобуса раздался громкий вопль:

— Это что такое⁈ Товарищ нарком, смотрите!

Я от неожиданности вздрогнул и даже выронил трость и она с грохотом упала на пол. Водитель, видать, инстинктивно утопил педаль тормоза в пол. Скорость была небольшая, и автобус сразу же встал как вкопанный, слегка качнув всех пассажиров вперёд.

Один из членов комиссии, пожилой инженер в очках, вскочил со своего места и, не обращая внимания ни на что, показывал дрожащей рукой на внезапно открывшуюся в левом окне картину.

Два бульдозера методично расчищали от груд битого кирпича и искорёженного металла строительную площадку будущего института. Их отвалы двигались в унисон, как у хорошо отлаженного механизма, сдвигая завалы в стороны. А экскаватор «Комсомолец» с характерным грохотом тут же грузил всё, что бульдозеры нагребали, в кузова самосвалов. Самосвалы эти были оборудованы на базе восстановленных немецких трофейных большегрузов. Угловатые кабины выдавали происхождение.

Достаточно большая часть территории квартала была уже расчищена, можно было даже разглядеть контуры будущего фундамента. А то место, где по плану должен располагаться угол учебного корпуса, готовилось под метёлочку для начала работ по фундаменту. Мы ещё не знали точно, можно ли привести в порядок старые фундаменты довоенного здания или придётся всё выковыривать и заливать заново.

Но главное, техника работала! Настоящая, стальная, ревущая моторами техника посреди руин Сталинграда.

Гинзбург молча, а это было красноречивее любых слов, поднялся со своего места, вышел из автобуса и направился к ограждению стройплощадки. Я незаметно засёк время по своим часам и спокойно стал ждать его возвращения, не делая попыток следовать за ним. Этой картиной я успел налюбоваться ещё вчера, когда наша техника начала первый полноценный рабочий день после испытаний.

Остальные члены комиссии высыпали следом за наркомом, столпились у ограждения, о чём-то оживлённо переговариваясь между собой. Слышались возгласы удивления, восхищения, недоверия.

В автобус нарком вернулся ровно через двадцать минут. Лицо его изменилось, вместо кислого недовольства на нём появилась смесь изумления и задумчивости. Он тяжело опустился на сиденье и недовольным, но уже без прежней злости, тоном спросил меня:

— Почему об этом не было доложено заранее в Москву? Мы ведь должны были знать о таких успехах.

Я, напустив на себя вид самой простоты и невинности, развёл руками и, стараясь быть максимально равнодушным в интонациях, ответил:

— Так нечего было докладывать особенного, товарищ нарком. Техника фактически только сегодня начала полноценную работу. Вчера, Семён Захарович, была всего лишь проба пера, испытательный выход. Мы не хотели рапортовать о несделанном.

Гинзбург прищурился, внимательно посмотрел на меня, словно оценивая степень моей искренности, и неожиданно скорчил какую-то совсем мальчишескую рожицу.

— Шутник вы, однако, товарищ Хабаров, — в его голосе послышались почти тёплые нотки. — А это единственная ваша проба пера? Или есть и другие сюрпризы, о которых Москва не в курсе?

— Так это смотря что именно как расценивать, — я снова развёл руками, сохраняя невозмутимое выражение лица. — Определения разные бывают.

— Хорошо, — Гинзбург кивнул, и в его глазах мелькнул живой интерес. — Тогда действуем так: сначала едем на вашу стройплощадку с панельными домами, смотрим основной объект. А потом вы покажете мне все свои пробы пера по полной программе. Без утайки.

Наклоняясь, чтобы поднять упавшую трость, я бросил быстрый взгляд на Виктора Семёновича. Он, естественно, всё понял с полуслова и, отвернувшись к окну, пытался спрятать свою довольную улыбку. Плечи его мелко вздрагивали от еле сдерживаемого смеха.