"Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - Шторм Максим - Страница 674

Он что-то ещё хотел сказать, возможно, про тех троих выявленных, но не успел: дверь кабинета открылась, и в неё зашёл комиссар госбезопасности Воронин.

Комиссар госбезопасности Воронин не планировал ехать в лагерь на процедуру передачи спецконтингента. У него было достаточно других дел: отчёты, совещания, согласования. Обычная рутина высокопоставленного чекиста в разрушенном городе, где каждое решение приходится принимать с оглядкой на десяток инстанций.

Но своё решение он изменил после звонка из партийного дома. Начальник охраны доложил, что товарищ Хабаров уехал в трест, сняв все ордена и медали, и переодевшись в гражданское. Это был необычный поступок, и комиссар хорошо понимал психологию людей. Такие вещи просто так не делаются.

Ему стало очень интересно, почему Хабаров так поступил. Что заставило молодого Героя Советского Союза, которому только что вручили высшую награду страны, не одеть Золотую Звезду, снять все другие заслуженные кровью награды и вообще переодеться в гражданское? Это мог быть протест, это могла быть скромность, это могла быть какая-то психологическая травма после тяжёлого ранения. А может, что-то совсем иное. И ему это надо обязательно выяснить.

Воронин решил поехать в лагерь на передачу в трест спецконтингента и прямо спросить об этом у Хабарова. Он взял фуражку, надел китель, распорядился подать машину и через двадцать минут уже ехал по разбитой дороге к проверочно-фильтрационному лагерю.

Полковник Евдокимов был опытный служака и, наверное, умел читать мысли начальства. Он за годы службы научился понимать, когда от него ждут присутствия, а когда лучше исчезнуть. Поприветствовав комиссара, он вытянулся по стойке смирно, отрапортовал о ходе передачи спецконтингента и попросил разрешения выйти, чтобы проконтролировать процесс передачи спецконтингента.

Комиссар кивнул, и полковник исчез за дверью. Воронин по-хозяйски расположился за его столом, откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и внимательно посмотрел на Хабарова спокойно стоящего возле стола.

— Да ты садись, Георгий Васильевич, в ногах правды нет.

Хабаров сел на один из стульев, положив трость рядом. Воронин продолжал изучать его взглядом, потом наклонился вперёд, оперев локти на стол.

— Ответь честно на вопрос, Георгий Васильевич, — он говорил негромко, но в голосе чувствовалась сталь. — Почему ты без Золотой Звезды, и более того, даже все ордена и медали снял, да еще и переоделся в гражданское?

Вопрос комиссара меня не смутил, я почему-то подспудно ждал его. Ещё утром, когда снимал награды и складывал их в коробочку, я знал, что рано или поздно мне придётся объяснять это решение. И лучше, если объяснять буду именно Воронину, человеку умному и понимающему.

— Мне, Александр Иванович, если честно, кажется, что мои награды давят на людей, когда я с ними разговариваю, — я посмотрел комиссару прямо в глаза. — Вот буквально в глазах читаю, что не согласны со мною, что хотят возразить, что-то предложить своё. Но ордена давят, и люди соглашаются, хотя внутри остаются при своём мнении. А тут вообще Золотая звезда! Это же высшая награда. Как обычный инженер или мастер посмеет возразить Герою Советского Союза, даже если тот несёт полную чушь?

Воронин слушал внимательно, не перебивая, лишь слегка прищурив глаза.

— Так ты же их кровью заработал, чего стыдиться, — он говорил спокойно, без нажима. — Эти награды, твоё право их носить.

— Да я не стыжусь, — я покачал головой. — Наоборот, горжусь. Но здесь не фронт, Александр Иванович. На фронте награды, это знак твоего опыта, твоей надёжности. Солдаты знают, что если командир в орденах, значит он прошёл огонь и воду, значит ему можно доверять. А здесь, в тылу, на восстановлении города, людей на подвиги надо поднимать не своими прошлыми заслугами, а убеждением, примером, правильной организацией работы. Да, честно говоря, и не хотелось бы где-нибудь среди развалин Золотую Звезду потерять. Представляете, лазишь по руинам, проверяешь кладку или фундамент, а она где-то зацепилась и оторвалась.

— Потерять Золотую звезду будет обидно, тут с тобой я согласен, — Воронин усмехнулся.

Он помолчал, разглядывая меня внимательно, словно пытаясь прочитать что-то между строк моих слов. Потом наклонился вперёд, сложив руки на столе, и его лицо стало серьёзным.

— А потом, знаете, Александр Иванович, — я решил сказать всю правду. — Когда товарищ Андреев объявил о моём награждении, я думал с ума сойду. Вся церемония как в тумане прошла. Тут ещё болезнь приключилась на следующий день. Всю ночь были кошмарные сны. Сначала бомбардировка Минска 24 июня, потом как из него уходил под бомбёжками и обстрелами, вспомнил тот проклятый сорок первый год. А потом волжский десант, когда мы переправлялись под огнём, и рукопашная на Мамаевом кургане, когда кровь текла ручьями. Вспоминать страшно. Просыпаешься весь в поту, сердце колотится. Но на самом деле дело конечно не в этом. Я просто мундир отдал в стирку, поэтому и снял ордена и медали. Пусть пока лежат в сейфе у товарища Андреева. А когда мундир приведут в порядок, конечно верну их на китель.

Комиссар откинулся на спинку стула, его лицо смягчилось. Он молчал с минуту, обдумывая мои слова. Потом вздохнул и покачал головой.

— Жениться тебе, Георгий Васильевич, надо, — он говорил теперь совсем иначе, почти по-отечески. — Женское тепло твою душу скорее бы успокоило. Рядом бы был человек, который понимает, поддерживает, ждёт дома. Это очень помогает.

— Так сначала, Александр Иванович, найти надо на ком жениться, — я развёл руками. — Хочется по любви, а не по расчёту. Чтобы сердце билось чаще, когда видишь её. Чтобы хотелось скорее домой вернуться. А пока таких чувств нет.

— А ты приглядись, — комиссар улыбнулся. — На самом деле женского полу кругом на любой вкус. И красивые есть, и умные, и работящие. Приглядись, приглядись внимательнее.

— Нет, Александр Иванович, — я отрицательно покачал головой. — До конца войны с этим у меня ничего не получится. Все мысли только об одном, о работе, о восстановлении города. Раз уж так получилось, что мой личный фронт по-прежнему здесь, в Сталинграде, и я теперь не рядовой ротный командир, а что-то типа одного из комдивов, то я сам и моя дивизия не должны пассивно в окопах сидеть, а активно на врага наседать. Каждый час без сна и отдыха, пока война не кончится.

— Без сна и отдыха у тебя хорошо получается, — Воронин кивнул с одобрением. — Трест работает, считай, без остановок круглые сутки. Я Беляеву позвонил поздно вечером, часов в одиннадцать, думал уже никого не застану. А там жизнь кипит. И получается, что за ночь вы сумели подготовиться к приёму и распределению всего спецконтингента. Молодцы, ничего не скажешь. Все бы так работали. Без понуканий, без постоянного контроля.

Комиссар вопросительно посмотрел на меня, вероятно, ожидая какого-то моего комментария, благодарности за похвалу или объяснения, как нам это удаётся. Но я промолчал, просто не понимая, каких слов он ждёт от меня. Да, управление треста умеет вот так работать. В этом, конечно, есть и моя заслуга, я задал темп, я показал пример, я организовал систему. Но Беляев с сёстрами показали класс работы ещё до моего появления, а я всего лишь поддержал их и дал возможность развернуться.

Не дождавшись моего комментария, Воронин помолчал ещё немного, потом откинулся на спинку стула и начал говорить о другом. По тому, как изменилось выражение его лица, я понял, что сейчас будет что-то важное.

— Мне буквально перед самым отъездом сюда позвонили из Баку, — он говорил медленнее обычного, выдерживая паузы. — Они в принципе провели всю подготовительную работу, согласовали с местными партийными органами, с наркоматами. Но надо согласовать объёмы поставок, цены, по которым будет производиться расчёт, и сам механизм обмена. Кто что везёт, в каких вагонах, по каким накладным. И самое главное, назвать фамилии товарищей, которые поедут в Азербайджан представлять наши интересы. С нашей стороны должны быть трое: руководитель делегации, он же представитель вашего треста, представитель горкома партии и сотрудник областного управления НКВД. Твоя кандидатура, Георгий Васильевич, исключена. Это очень и очень важно. Запомни раз и навсегда: ты не поедешь.