"Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - Шторм Максим - Страница 646

И дело было в том, что Хрущёв не был ни в каком отношении фигурой, которая имела бы какой-то реальный политический вес. Он был партийцем уже сталинской школы, хорошим исполнителем, который легко признавал свои ошибки и был совершенно управляем. В его ошибках Сталин видел грубость, примитивность и какую-то управленческую неуклюжесть. Но не скрытую оппозицию, самостоятельность или наличие какого-то политического мышления. Глупый, но верный, а это лучше, чем умный и независимый. Такие умные и независимые уже доставили немало хлопот в прошлом.

Хрущёв был лично неопасен стратегически, а другие горизонты пока ещё не рассматривались. Сталин ещё ни разу серьёзно не задумывался о судьбе страны после своего ухода. Перефразируя известного пролетарского поэта, он действительно считал, что партия и Сталин — близнецы-братья, что, говоря «Сталин», подразумевают партию и даже весь Советский Союз. О преемниках думать было рано. Война ещё не закончена, победа ещё не одержана.

Поэтому Сталин чертыхнулся про себя и беззлобно подумал:

«Никитка опять напартачил».

Ухмыльнувшись едва заметно, он развернулся к присутствующим и спокойно сказал:

— Эту недоработку надо устранить. И я думаю, самое правильное, согласиться с его командирами. Они видели этого товарища в бою, они знают, что он сделал. Товарища Хабарова мы включим в майский указ, тем более что он ещё только готовится к публикации. Успеем.

Он вернулся к столу, оперся на спинку кресла и добавил, глядя на Берию:

— И вы, товарищ Берия, по поручению Государственного комитета обороны СССР проконтролируете это лично. Чтобы не было никаких задержек и недоразумений. Ясно?

— Совершенно ясно, товарищ Сталин, — ответил Берия, внутренне облегчённо вздохнув. — Будет сделано в кратчайшие сроки.

— Вот и хорошо, — кивнул Сталин и оглядел собравшихся. — На этом, товарищи, предлагаю рассмотрение этого вопроса считать законченным и начать работать по повестке дня. У кого есть другие предложения?

Никто не ответил. Сталин снова сел в кресло, придвинул к себе папку с документами и открыл её.

— Тогда переходим к первому вопросу. Товарищ Вознесенский, вам слово.

По душам с мужиками мне поговорить так и не удалось. На выходе из Дома Совнаркома перекинулись парой фраз, главный смысл которых был в том, что всё нормально и работаем. Вот фактически и всё общение. Времени не было, да и обстановка не располагала к долгим разговорам.

Прокофьев привёз меня практически к самому самолёту. Получилось: где взял, туда и положил. Комиссар Воронин со своими подчинёнными уже были на борту, и самолёт сразу же начал взлетать. Эта процедура на меня уже особого впечатления не произвела. Те же ощущения, что и утром: лёгкая тяжесть в желудке, нарастающий гул моторов, тряска при отрыве от земли.

Да и полёт, честно говоря, тоже. На этот раз мы летели ночью. Облачность усилилась, и за весь полёт земля в её разрывах не показалась ни разу. Под нами расстилалась сплошная серая пелена, иногда освещаемая луной. Весь полёт все пассажиры дремали, и я в том числе. Усталость навалилась как-то сразу, едва самолёт вышел на крейсерскую высоту. Я откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и провалился в тяжёлую дрёму, полную обрывочных образов прошедшего дня.

На этот раз полёт был не столь продолжительным, и в половине первого ночи мы уже были в Сталинграде. Самолёт коснулся земли мягко, пробежал по полосе и остановился. Я вышел на продуваемую ночным ветром лётную площадку, вдохнул полной грудью прохладный воздух. Пахло весной, талой землёй и чем-то ещё, чему я не мог подобрать название. Наверное, просто пахло домом, если можно так назвать разрушенный город, ставший мне таким близким.

Меня снова встретил всё тот же лейтенант, что и утром. Он молча кивнул, указал на машину. Мы доехали до гостиницы быстро, почти без слов. Я поблагодарил водителя, поднялся в свой номер и рухнул на кровать, даже не раздеваясь. Сил хватило только на то, чтобы скинуть сапоги. Сон накрыл меня мгновенно, тяжёлый и без сновидений.

Ровно в восемь утра я вошёл в кабинет Чуянова.

— Разрешите, Алексей Семёнович?

— Заходи, — ответил Чуянов, поднимая голову от бумаг.

Он выглядел довольным и спокойным. От прошлой озабоченности не осталось и следа. Более того, в его глазах читалось что-то вроде удовлетворения, даже радости. Я понял, что новости хорошие, ещё до того, как он начал говорить.

— Пока ты отдыхал и летал, пришла телефонограмма из Москвы, — сказал Чуянов, откладывая документы в сторону и откидываясь на спинку кресла. — Все наши предложения, которые ты изложил товарищу Маленкову, приняты. На удивление полностью и без изменений и практически

ОН сделал паузу, давая мне возможность осознать сказанное, и продолжил:

— В ближайшие дни нам будут выделены дополнительные фонды на ГСМ на всю восстановленную немецкую технику. Не на часть, а на всю. Две трети восстановленной немецкой техники поступает в наше полное распоряжение. Можем использовать, как считаем нужным: на восстановлении города, в сельском хозяйстве, на заводах. По особо важным образцам, танкам, например, или каким-то уникальным машинам, решения будут приниматься отдельно, но это понятно.

Чуянов встал из-за стола, подошёл к окну, посмотрел на город и повернулся ко мне:

— Обмен с Закавказьем разрешён, но под контролем органов, естественно. Товарищ Сталин лично указал, что контроль будет осуществлять комиссар Воронин. Все предложения по спецконтингенту приняты без оговорок. И будет организована специальная группа для проверки собранных немецких подшипников.

Он вернулся к столу, положил руку на стопку бумаг и добавил:

— В течение двух-трёх дней фельдъегеря доставят из Москвы все документы по принятым решениям. Так что вот так, товарищ Хабаров. Нам все карты в руки, но и спрос большой будет. Очень большой. Теперь мы должны доказать, что не зря просили такие полномочия. Понимаешь?

— Понимаю, Алексей Семёнович, — ответил я, чувствуя, как внутри поднимается волна одновременно радости и ответвенности. — Не подведём.

— Вот и славно, — кивнул Чуянов и улыбнулся.

Глава 7

Я очень удивился, почему Чуянов ничего не сказал о решениях, связанных с нашим протезом. Алексей Семёнович обычно не упускает важные детали, а тут промолчал. Впрочем, наперёд батьки в пекло я не полез и сам ничего рассказывать и уточнять не стал. Алексей Семёнович человек опытный, если считает нужным, сам скажет, когда придёт время. Возможно, есть какие-то нюансы, о которых мне пока знать не положено. А вот с Виктором Семёновичем разговор состоялся откровенный и обстоятельный. С ним мы в буквальном смысле столкнулись нос к носу прямо в дверях: я выходил из приёмной, а он как раз заходил.

— На ловца и зверь бежит, — так оригинально поприветствовал меня товарищ Андреев, останавливаясь в дверях и преграждая мне путь. Говорил он спокойно, но с лёгкой усмешкой. — Отвлекли меня телефонными разговорами всякими, не успел я в вашей беседе поучаствовать, к сожалению. Ну да ладно, ничего страшного. Ты, Георгий Васильевич, подожди меня здесь, присядь пока, я к первому на пару минут зайду, потом с тобой побеседуем обстоятельно обо всём.

Виктор Семёнович говорил спокойно, но я уловил в его голосе лёгкие нотки досады. Понятное дело, пропустить разговор с Чуяновым после моего возвращения из Москвы, это для такого человека как Андреев было явно неприятно.

В кабинете Чуянова Виктор Семёнович действительно провёл минуты две-три и вышел от него с папкой в руках. Папка была не толстая, явно там лежало всего несколько листов, но по тому как бережно её держал Андреев, я понял, что бумаги эти важные.

— Ты завтракал? — спросил Виктор Семёнович, когда мы расположились в его кабинете за небольшим столом в углу.

— Завтракал, — ответил я, слегка удивлённый таким началом нашей беседы.

— Я лично то забываю поесть, то некогда, — Виктор Семёнович усмехнулся и потёр переносицу. — Но мне от этого хуже будет. А вот тебе нельзя ни в коем случае. Ты в Москву улетел, а на меня Марь Петровна как коршун налетела. Даже иродами нас обозвала, представляешь? Я даже дар речи потерял от такого напора. Заездили, говорит, мальчонку совсем. Не понятно вообще, на чём у Егорушки душа держится. Так что будешь теперь отчитываться мне лично: что ел, где ел и в каком количестве. И хвостам твоим накручу, будут ко мне тоже с докладами ходить регулярно. Вот так-то, брат Георгий.