Ночная смена (ЛП) - Александер Кэсси - Страница 12

Это была Анна, вампирша, укусившая меня. Светлые пряди волос выбивались из-под её шляпы, и я почти могла представить последний поцелуй её матери на лбу. Она выглядела здоровой, но несчастной, смотрела вдаль так, будто не доверяла океану так же сильно, как и я.

— Не волнуйся. Я тебя защищу, — сказал мальчик на языке, которого я не понимала, но инстинктивно уловила смысл. Он положил свою руку поверх её, и они вместе держались за перила.

Когда я проснулась, я знала, что во сне было ещё что-то, но всё, что я смогла вспомнить, — это вид ужасного моря.

* * *

Я проспала до четырёх вечера или около того, но больше не видя жутких снов, связанных с моими страхами перед вампирами и океаном. Я знала, что у меня три выходных дня, но не представляла, что будет дальше. Мой обеденный гарнитур сам себя из ломбарда не выкупит. Я и так была на пределе, а теперь, благодаря Джейку и обезьяне Джейка9, натянута, до предела. Я позвонила узнать, есть ли свободные смены на эту ночь.

— Да, я выйду в педиатрической отделение интенсивной терапии, — услышала я свой голос в трубке, отвечая диспетчеру медсестёр. Я повесила трубку прежде, чем успела сказать «нет».

По дороге я пыталась расставить всё по местам. В конце концов, работать в детском отделении интенсивной терапии лучше, чем в отделении общей хирургии с его нытиками после операций на коленях, прикрученных к аппаратам пассивной разработки суставов. К тому же в Y4 меня обучили педиатрии — среди доноров были дети, хотя я еще ни с кем из них не встречалась, — поэтому у меня был сертификат по оказанию первой помощи детям. Это не означало, что мне комфортно работать с детьми — скорее наоборот, — но я решила, что смогу сохранить жизнь двоим из них на одну ночь.

И что самое важное — я очень, очень любила свой обеденный гарнитур. Надеюсь, эта смена того стоила.

* * *

Детское отделение примыкало к больнице округа, словно выставленный средний палец. Оно было новее остальных зданий и выглядело лучше, хотя по сравнению с Y4 любое место с видом на парковку казалось неплохим.

Когда я пришла, свет уже приглушили, из-за чего яркие цвета на стенах потускнели. Улыбающиеся жёлтые солнца над маленькими деревнями, где согнувшиеся фермеры возделывали поля, выглядели угрожающе и серо. На стене перед постом медсестёр красовался плюшевый медведь в человеческий рост. Днём он наверняка казался дружелюбным, но сейчас выглядел так, будто надеялся, что старшая медсестра прячет где-то стейк.

Одним из плюсов работы в Y4 было то, что мы переодевались в зелёные хирургические костюмы из запасов раздевалки — так мне не приходилось носить дурацкие халаты с улыбающимися мультяшными котами. На форме старшей медсестры детского отделения интенсивной терапии были подмигивающие Бетти Буп с огромными бинтами и леденцами. Они выглядели саркастично. Мне это почти нравилось.

— Я ваш подменная медсестра из отдела кадров, — сказала я ей и коротко махнула рукой. Она медленно оглядела меня с ног до головы, и её левая бровь приподнялась. На мне был старый хирургический костюм, привезённый из дома, свежевыстиранный, но не идеально отглаженный, мой хвост на голове оставлял желать лучшего. Я видела, как она прикидывает в уме, стоит ли мне, потенциально неблагодарной выскачке, позволять ухаживать за некоторыми детьми из ее отделения. Если вы думали, что обычные медсестры из реанимации чрезмерно опекают и склонны осуждать — а я часто так думала — вы еще не встречали медсестру из педиатрической реанимации.

Я постаралась произвести впечатление: «сегодня ночью никого не убью, честно», и ждала, пока она примет решение по поводу работы.

— Вы работаете с 6–2 и 6–3. Звоните, если понадобится помощь.

Я ушла с уверенностью, что мне, как медсестре, работающей на подмене, досталось самое лёгкое задание на этаже. Вероятно, мне предстояло работать с двумя детьми со сломанными ногами или с обезвоженным младенцем. Я нашла свою палату в самом конце коридора, рядом с пожарной лестницей.

Шторы были задернуты, и я слышала речь на иностранном языке. Старшая медсестра не упоминала родственников. Хуже всего были родители маленьких пациентов: либо постоянно были рядом, либо проявляли некомпетентную небрежность.

— Это немецкий? — спросила я вслух.

— Ночная смена? — последовал ответ. — Идите, помогите.

Я принюхалась. Задернутые шторы редко были хорошим знаком. Пахло сладко…

— Здравствуйте? — спросила уходящая медсестра.

— Завязываю шнурок, извините! — соврала я и зашла внутрь.

Пациентом был мальчик лет двенадцати с аппаратом ИВЛ, подключённым к трахеостомической трубке в шее. Всё его тело было вялым, голова наклонена набок. Медсестра держала на кровати пластиковую ёмкость с водой и обмывала его. Она протянула мне сухое полотенце:

— Наденьте перчатки.

Я снова принюхалась:

— Клубника?

— «Эншур»10. Он получает 45 мл в час. Но я неправильно подключила его гастростомическую трубку и накрыла одеялом… — сказала она, и я увидела проблему. У этого ребёнка почему-то была трубка из желудка наружу, и она включила насос для кормления, когда трубка была отключена. Вместо того чтобы попасть внутрь, «Эншур» разлился по нему, розовый, как раскрашенные стены над кроватью. Но почему ребёнок ничего не сказал?

— Шон попал в автомобильную аварию четыре года назад. Сейчас у него квадриплегия на уровне С3.

— Ооо… — С3 означало высокий перелом шеи. — А сейчас?

— Восстанавливается после автономной дисрефлексии. Он в безопасности, мы просто наблюдаем за ним каждый день.

Я кивнула, чтобы избежать лишних вопросов. Она закончила отчёт, пока мы заканчивали обтирание. Все мониторы работали, все показатели были в норме. Я записывала данные в нужное время, и она, похоже, была уверена, что передаёт Шона компетентной медсестре — той, которая не убила пациента на последней активной смене.

На полке у окна были запасы продуктов для всей смены: чипсы Doritos, диетическая кола. Немецкий продолжал доноситься из небольшого CD-плеера, установленного с колонками у столика у изголовья кровати. Из-за этого все, что мы делали, звучало гораздо драматичнее, чем было на самом деле, словно я вот-вот собиралась работать медсестрой в космосе или в пещере, кишащей феями.

— А там? — я указала на второго пациента, в кроватке на другой стороне комнаты.

— Синдром Дауна и РСВ.

— Аааааа… — Что, чёрт возьми, такое РСВ? Какая-то детская болезнь. Я мысленно пролистала слайды лекций. «Респираторно-синцитиальный вирус», — облегчённо подсказало мне сознание. Я подошла и заглянула в кроватку. Младенец был окружён плюшевыми медведями, которые на самом деле выглядели жизнерадостно. У неё была назальная канюля, приклеенная к щекам, и дополнительная трубка, похожая на миниатюрный вентиляционный канал, направленная перед носом, откуда шипел воздух; она была приклеена к руке плюшевого медведя.

— Никаких капельниц? — спросила я, осмотревшись в поисках штативов для инфузий.

— Нет. Только кислород. Следите за насыщением кислородом: когда она слишком глубоко спит или отворачивается от потока, — медсестра покачала закреплённым на медведе каналом, — показатели падают.

О десатах11 (слэг мед персонала — десатурация) я знала.

— Поняла, хорошо. — Я оглядела палату. Пока не так плохо. Я почти чувствовала себя так же уверенно, как и говорила. — А что за немецкий?

Она пожала плечами:

— Думаю, это его дедушка, какой-то профессор философии. Ему нравится слушать его перед сном. И ещё… — и тут она указала на свою грудь, намекая, что речь идёт о моей, — он немного извращенец. Гормоны и всё такое. Его трахеостома без манжеты, так что он может шептать сквозь неё. Ему нравится, когда вы сильно наклоняетесь. Советую вам застегнуться повыше.

— Хех. Спасибо.

Она тепло улыбнулась мне, счастливая, что идёт домой:

— Хорошей смены.

Ну, надеяться не вредно.

9 классический американский наркослэнг, означающий тяжелую наркотическую зависимость