Партизан. Отряд (СИ) - Муха Руслан - Страница 21

1 июня 1942 года

Лиза шла следом, метрах в пятнадцати от деда Макара и Прутика. Заметив, что старик сбавил шаг, она тоже замедлилась. Услышав, как он негромко объявил привал, девушка бесшумно затаилась в еловом подлеске.

Сашка Прутик тут же тяжело осел на поваленный ствол, ссутулившись и понурив голову. Дед Макар устроился неподалеку: неторопливо отпил воды из фляги и принялся жевать кислые лесные ягоды, набранные по дороге, всем своим видом демонстрируя безмятежность.

Лиза не сводила с Прутика перекрестья прицела. Какое-то обостренное чутье заставило ее подобраться. Через оптику его поза казалась расслабленной, но девушка отчетливо виделав, как неестественно окаменела спина предателя. Он словно сжался в тугую пружину, выжидая момент для прыжка.

Дед Макар, прекрасно знавший, что невидимая Лиза надежно его прикрывает, вел себя абсолютно непринужденно. Отправив в рот очередную порцию ягод, он добродушно забормотал:

— От ить жарища сягодня… Парит так, шо к вечеру, мабуть, дожжа соберется. Парит прям от самой земли.

Прутик ему не ответил. Лишь как-то странно, напряженно взглянул на старика, сделал глубокий вдох, словно собираясь с силами.

Всё произошло за долю секунды.

Сашка внезапно рванул с места. Он кинулся прямо на деда. Движения его были отчаянными, взгляд — безумным: он явно рассчитывал смять старика и выхватить его оружие, чтобы вырваться.

Лиза хладнокровно перевела перекрестье прицела на ногу Прутика. Ее палец плавно потянул спуск.

Раздался хлесткий выстрел из кустов. Прутик дико, на весь лес заорал, согнулся в прыжке и рухнул в мох, судорожно хватаясь руками за простреленное колено.

Макар, в мгновение ока отбросив флягу, оказался на нем. Старик навалился всем весом, придавив корчащегося предателя к земле, и жестко заломил ему руки за спину.

— Вось ты и попався, сучёныш! — тяжело дыша, процедил Макар в перекошенное от боли лицо. — Усё, отбегався. Теперя перед своим командиром ответ держать будешь!

Ветки кустарника разошлись, и Лиза бесшумно вышла на поляну. Она резко, с характерным лязгом передернула тугой затвор снайперской трехлинейки. Стреляная гильза отлетела в траву. По привычке Лиза подобрала её, спрятала в карман, а затем подошла вплотную к Прутику. Наставила на него ствол винтовки, смерила его холодным, отстраненным взглядом сверху вниз и жёстко спросила:

— На немцев работаешь, иуда? Кого сдал? Говори!

Прутик скрипнул зубами. Лицо его посерело, на лбу выступила крупная испарина. Он исподлобья зло зыркнул на девушку, кривя рот в жуткой усмешке.

— Раз командиру отвечать, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, — вам я больше ни слова не скажу. Хоть режьте.

Он действительно замолчал. Ему кое-как перетянули простреленную ногу тряпицей, чтобы не истек кровью, и заставили подняться. Дорогу к лагерю знал только Прутик, и теперь он брел впереди, тяжело опираясь на подобранную толстую ветку, волоча больную ногу и оставляя за собой редкие бурые капли на пожухлой листве.

Идти пришлось долго. Лес становился всё гуще, бурелома все больше, а время тянулось мучительно медленно. Вдруг дед Макар остановился. Он прищурился, посмотрел на солнце, пробивающееся сквозь кроны, потом на приметную замшелую корягу, мимо которой они явно уже проходили, и покачал головой.

— А ну, стой, — голос Макара прозвучал тихо, но с такой явной угрозой, что Прутик тут же испуганно замер. Старик повернулся к Лизе: — Крутит ён нас, Лизавета. По кругу водит, гнида. Спецом время тянет.

Внутри у Лизы поднялась холодная ярость. Она подошла вплотную к предателю и, не говоря ни слова, уперла ствол винтовки в его здоровую ногу, чуть выше колена.

— У тебя две ноги, Прутик, — лишенным эмоций голосом произнесла она. — Потом начну отстреливать локти. Будешь ползти к лагерю на культях. Даю три секунды. Раз… Два…

Сашка затравленно сглотнул. В пустых глазах Лизы он прочитал абсолютную готовность нажать на спуск.

И тут Макар мягко отвел ствол Лизиной трехлинейки в сторону. Старик тяжело вздохнул и посмотрел на Прутика с какой-то горькой, дедовской тоской.

— Эх, хлопец, хлопец… — негромко сказал Макар. — Гляжу я на тябе, и горько мне. Продал ты душу, скурвился. За шкуру свою побоялся, али на гроши немецкие позарился — ужо и не важно. Да тильки помирать тебе всё одно придется. От своих пулю словишь, аль от девчонки этой, аль от немцев твоих, як отработанный матерьял. Дык ты покумекай, як ты помрешь?

Макар шагнул ближе, заглядывая Сашке в глаза.

— Як собака шелудивая сдохнешь, проклятый усеми? Шоб матерь твоя на том свете со стыда сгорела? Али як человек? Ты ж русский человек, бач… Искупи вину, выведи куды трэба. Не дури головы. Пущай тябе расстреляют свои, по закону, но ты ж перед смертью к народу своему повернешься. Перед Богом скажешь: виноват, да тильки помер за Родину, а не як полицайская подстилка. Зразумел мяне?

Слова старика, сказанные тихо, спокойно и по-простому, задели Прутика за живое, ударив сильнее пули. Он вдруг как-то весь обмяк, плечи безвольно опустились. Упрямство потухло в его взгляде, оставив лишь пустоту сломленного человека, осознавшего свой неизбежный конец.

— Идёмте… — хрипло выдавил он, утирая грязным рукавом пот со лба. — Выведу.

С тех пор он не пытался юлить, но путь оказался долгим и изнурительным. Они шли без остановок, тяжело продираясь сквозь лесную чащу. Прутик сильно хромал, волоча раненую ногу. Несколько раз он оступался, терял равновесие и заваливался на землю. Лизе с дедом Макаром каждый раз приходилось подхватывать его под руки, с усилием ставить на ноги и тащить дальше.

Сашка затравленно поглядывал на своих конвоиров исподлобья. На краю глубокого оврага он вдруг резко дернулся в сторону, пытаясь не то сбежать, не то просто свернуть себе шею, бросившись вниз головой на торчащие из земли острые коряги. Но цепкие руки деда Макара вовремя вцепились в его воротник, с силой рванув обратно на тропу.

Больше Прутик не сопротивлялся, лишь тяжело ковылял, хромая на простреленную ногу. Они продолжали идти, пока лес окончательно не утонул в густых, прохладных вечерних сумерках. Наконец, впереди, сквозь черные силуэты деревьев, стоянку выдал потянувший едва уловимый запах горького дыма.

Лагерь Белого. Лиза с облегчением перехватила винтовку.

— Дошли, — сказала она Макару.

Тот, сощурившись, кивнул. Прутик же судорожно, с тяжелым хрипом, выдохнул. Теперь Сашке предстоял разговор с командиром.

— Стой! Кто идет? — из-за поваленного дерева внезапно выросла фигура дозорного. В тишине сухо клацнул затвор.

Дед Макар ткнул пленника стволом в спину, заставляя отвечать.

— Свои, — сглотнув, хрипло крикнул Сашка. — «Метель».

— «Снегопад», — прозвучал отзыв. Часовой опустил винтовку и шагнул навстречу, но тут же озадаченно замер, разглядев пленника: — Макар? Лиза? А это… Сашка? Ты что ли? Вы чего это с ним сотворили?

Прутик споткнулся и с глухим стоном рухнул на землю. Простреленная нога окончательно отказала. Дед Макар молча ухватил его под мышку, Лиза подхватила с другой стороны. В лагерь они не вошли — ввалились, волоча на себе отяжелевшее, мычащее сквозь зубы от боли тело.

Разговоры у ближайших костров разом оборвались. Партизаны поднимались с мест, хмурясь и неверяще пялясь на то, как дед с девчонкой тащат со связанными руками их же товарища. Кто-то уже метнулся к командирской землянке.

Откинув брезентовый полог, наружу шагнул Белый. Прищурился, оценивая процессию, и тяжело сжал челюсти.

— Что происходит? — отрывисто бросил он.

— Ды што тут расказваць, — тяжко выдохнул Макар, утирая пот со лба, и полез за пазуху. — Вось, ад Сцяпана вестачка. Там усё написана.

Белый развернул помятый листок. Глаза быстро побежали по строчкам. С каждой секундой лицо командира каменело всё сильнее, на скулах заходили желваки. Дочитав, он медленно поднял тяжелый взгляд на Прутика. В этом немигающем, ледяном прищуре уже читался приговор.