Босс. 45 – баба ягодка опять (СИ) - Арская Арина - Страница 36

— Или давай я расскажу тебе о том, — он резко вырывает руку из моей ладони, упирается одной в стол, а другой в стену, и всё же встаёт.

Пошатывается. Нависает надо мной.

Я тоже поднимаюсь на ноги. Медленно. Не разрывая зрительного контакта. Мои колени чуть подрагивают, но я стою.

Он приближает своё лицо к моему. Я чувствую его горькое с нотками острого перегара дыхание и мясного бульона.

— Я ещё расскажу тебе, — шипит он, — что перед самой смертью не было никакого прощания с ней, как это показывают в ублюдских, лживых фильмах. Она так и не вспомнила, кто я такой. И перед самой смертью она прогоняла меня. Потому что она меня боялась. Боялась меня, боялась нашего сына, боялась нашу дочь.

Его голос срывается. Ломается.

— Может быть, мне рассказать, что от неё ничего не осталось? Только кожа да кости? Или давай я расскажу тебе, Верочка, как отвратительно пахнут умирающие люди? И сколько ты их ни мой, сколько ни натирай мылом, они всё равно будут пахнуть. Как подгнившая дыня.

Меня передёргивает от ужаса, который он пережил. От той бездны страа, боли и безумия, в которую он заглядывал шесть лет.

Михаила трясёт сильнее. Он сам не замечает, как в уголках его глаз собираются слёзы. Губы кривит гримаса боли.

— И знаешь, когда она умерла, — он пытается усмехнуться, но уголки губ ползут вниз, нижняя челюсть напрягается, — я выдохнул. Выдохнул и сказал: «Наконец-то».

Я поднимаю руку. Мне нужно коснуться его лица. Напомнить, что смерть жены — в прошлом. Что сейчас он здесь, рядом со мной, живой. Что я его слышу.

Но он перехватывает мою руку за запястье. Сильно, до боли сжимает.

— Я удовлетворил твоё поганое любопытство, Позднякова? — он прищуривается. — Ты довольна моим рассказом?

Резко отпускает.

Разворачивается.

Но он всё ещё нетрезв. Его заносит в сторону, и он буквально врезается в стену. Глухо бьется лбом о бетон.

Замирает.

Привалился к стене и не отшатывается, потому что нет сил.

Я вижу, как его плечи беззвучно вздрагивают.

Потом раздается глубокий, судорожный, медвежий всхлип.

Он медленно разворачивается к стене спиной и начинает сползать вниз на пол. Прикрывает лицо руками. Плечи вздрагивают сильнее. Всхлипы становятся громче, протяжнее.

А затем он и вовсе начинает глухо, страшно, безнадёжно выть в свои широкие ладони.

Я знаю: если сейчас кинусь его обнимать, он оттолкнёт. С ним не справиться, как с маленькой, худой Ксюшей. У меня просто не хватит сил и масштаба, чтобы загрести его в успокаивающие объятия.

Поэтому я бесшумно подхожу.

Сажусь на пол рядом.

Своё присутствие обозначаю лишь тем, что моё плечо касается его плеча.

И мне кажется, что через это прикосновение я чувствую всё его мужское отчаяние. Всю тоску по любимой женщине. Мне вместе с ним больно. Так больно, что из моих глаз тоже начинают течь слёзы. Крупные, горячие, солёные.

— Я совсем не помню, какой она была до всего этого, — прерывисто хрипит он в ладони. — Совсем не помню. Я смотрю на её фотографии и не помню. Не помню, каким был её голос. И совсем не помню, как она улыбалась.

Новый громкий и обречённый всхлип.

Его ладони соскальзывают с лица на бёдра. Он обессиленно вытягивает ноги. Веки опухли, покраснели. Глаза бездумно смотрят перед собой, выпуская новые и новые дорожки слёз.

— И я остался один.

— Ну как же один? — шепчу я. — У тебя сын, дочка, внучка.

— Сын и дочка выросли, — он поворачивает ко мне заплаканное лицо и горько усмехается. — Они взрослые. Я им как отец больше и не нужен.

— Ну здрасьте, приехали, — я даже в шоке от такой глупости.

— Ты-то должна понимать, Вера. Твой сын и вовсе уехал в другую страну. Вот разве ты ему нужна?

Он смотрит с вызовом. Ждёт, что меня обезоружат эти слова.

Но меня не обезоружить. К отъезду сына я отношусь с материнской философией. Родители не должны держать насильно возле себя взрослых детей. Это их жизнь, их ошибки.

— Конечно, нужна, — хмурюсь я, торопливо вытирая слёзы. — Да, он не сидит сейчас у моей юбки и не играет в машинки. Но я нужна. Он знает, что у него есть мама, к которой он всегда может вернуться под крылышко и согреться.

Я прищуриваюсь.

— А у твоих детей есть папа, который теперь должен согревать их за двоих. И уж если быть с тобой честной, Миша, то твоя дочь сегодня должна была рыдать не у меня на плече, а в твоих руках. Это ты должен был её обнимать, прижимать к себе, петь ей колыбельную. А не чужая тётка, на которую она напала с ножом.

Он смотрит перед собой. Медленно стирает слёзы под глазами. Снова роняет руку на бедро. Тяжело вздыхает.

— А мой сын? — вдруг жалуется он. — Он решил, что я уже слишком стар и в принципе готов через пару лет похоронить и меня.

— Миша, это называется глупостью молодости, — я поправляю на бёдрах задравшийся халат и зеваю, прикрыв рот пальцами. — Я вот в свои двадцать пять никогда бы не подумала, что мне может быть однажды сорок пять. Или даже пятьдесят. А мне ведь ещё будет и шестьдесят, и семьдесят. Я думаю, что и ты в возрасте своего сына вряд ли считал своего отца молодым жеребцом.

Михаил возмущённо всхрапывает. Смотрит на меня с негодованием. Молчит секунд пятнадцать.

— То что я однажды назвал его старым придурком, у которого мозги скисли, — выдаёт он виновато, — не считается.

Он по-детски шмыгает носом, потирает переносицу.

— А онпосле своих слов со мной три месяца не общался, — печально заявляет он.

— Ты перед ним потом извинился? Надеюсь? — тихо спрашиваю я.

Михаил хмурится. Молчит.

И я понимаю: не извинился.

— Ну-у, — тянет он, тяжело вздыхает, потирает лоб и откидывается назад, касаясь затылком стены. Смотрит на потолок осоловевшим взглядом. — Наверное, стоит извиниться. Всего-то прошло двадцать четыре года, — хмыкает он..

Он криво усмехается. Пытается пошутить:

— А то и он умрёт — неловко будет, — пауза. — Ладно, — он медленно кивает. — Надо позвонить.

Неуклюже лезет в карман брюк. Вытаскивает телефон. Роняет на пол. Матерится сквозь зубы. Поднимает. И неуверенными, неловкими пальцами начинает листать контакты.

Тыкает в экран. Ещё раз. И ещё.

Наконец, с тяжёлым вздохом прикладывает смартфон к уху.

Я слышу гудки. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть.

На седьмом раздаётся хриплый, недовольный старческий голос:

— Миша? Какого лешего ты звонишь в такой час? Ты видел, сколько времени?

— Не видел, — отвечает Михаил.

В его голосе появляются непривычные нотки. Почти детские.

— Пап, мне надо срочно с тобой поговорить.

— До утра это не терпит, Миша? — строго спрашивает старческий голос, но я улавливаю в нём отцовское беспокойство.

— Нет. Не терпит.

Михаил поднимает взгляд к потолку. Смотрит на тонкую трещину в углу, которая появилась около месяца назад в штукатурке.

— Пап, ты помнишь, я однажды назвал тебя старым придурком, у которого мозги скисли?

На той стороне повисает тишина. Потом злой выдох. Конечно, он всё помнит.

— Извини меня, пап, — говорит Михаил. Голос его чуть дрожит. — Я был не прав.

Несколько секунд недоумённого молчания. А затем рассерженный, громкий вопрос:

— Миша, ты что, нажрался, что ли? Ты уже не в том возрасте, чтобы вот так пить! Или это у тебя уже мозги скисли? Ты о чём думаешь вообще?

Михаил открывает рот, чтобы ответить, но отец не даёт:

— Миша, а теперь ответь мне честно. Ты звонишь мне сейчас и просишь прощения с целью попрощаться и совершить глупость, после которой твоя мать будет стоять возле твоей могилы? Или ты звонишь и просишь прощения с целью вернуться в наследство?

Я смотрю на Михаила.

Он улыбается.

Устало, печально, но улыбается.

— Конечно же с целью вернуться в наследство, пап. Ну что за вопрос?

— Точно? — недоверчиво переспрашивает отец.

— Точно, пап.

— Никакого тебе наследства, щенок, не заслужил! — рявкает отец в трубку.