Босс. 45 – баба ягодка опять (СИ) - Арская Арина - Страница 33

Потом приглаживает волосы. Сначала правую сторону, потом левую. Движения четкие, почти автоматические. И вдруг замирает.

Поднимает голову.

Смотрит прямо на мое окно.

Я знаю, что он не может меня видеть. Свет на кухне выключен, я стою в темноте, за занавеской, шестой этаж… Нет, он не может меня видеть.

Но мне кажется, что его взгляд находит меня в этой темноте. Пробивает стекло, занавеску и стреляет прямо в мои глаза.

У меня такое чувство, что мое сердце сейчас разорвет грудную клетку.

Бух. Бух. БУХ. Слишком громко, слишком быстро, слишком отчаянно. Мне кажется, что оно сейчас выпрыгнет у меня изо рта, а затем разобьет оконное стекло и упадет прямо в руки Михаила Валентиновича. Шлепнется в его огромные ладони и измажет их горячей кровью.

Когда в последний раз оно билось так?

Тогда, когда у меня случился первый поцелуй с Юрой.

А сейчас Миша даже не коснулся меня. Просто стоит внизу, пьяный, лохматый, в мятом пиджаке и смотрит в мои окна.

И всё.

Этого достаточно.

А он стоит.

Стоит и смотрит.

Я не знаю, сколько это длится. Может, пять секунд. Может, минуту. А может, час.

Я чувствую, как сердце начинает биться на той опасной границе, за которой меня ждёт уже не тахикардия, а инфаркт.

Я не хочу умирать.

Господи, я абсолютно, категорически не хочу сейчас умирать. У меня Гоша. У меня ипотека. У меня сын в Болгарии, который должен привезти мне невестку и внуков, и я должна этих внуков нянчить, баловать и водить в зоопарк.

А еще в голову опять лезут мысли о двойне…

Поэтому я легонько, почти ласково, бью себя по правой щеке.

Шлёп.

Внизу Михаил Валентинович поднимает руку и тоже бьет себя по правой щеке.

Я замираю.

Это случайность. Совпадение. Никакой мистики.

Я бью себя по левой щеке.

Михаил Валентинович тоже бьет себя по левой.

Так, проверим: между нами правда существует ментальная связь?

— Миша, — шепчу я в стекло мой тихий приказ. — Поднимайся уже.

Михаил Валентинович внизу тяжело, по-медвежьи, переставляет ноги. Первая ступень крыльца. Вторая. Он спотыкается, вскидывает руки, ловит ранвовесие и преодолевает третью ступень.

Я вспоминаю про домофон.

Домофон у меня старый. Звонок у него — как пожарная сирена. Этот звук разбудит не только Ксюшу, но и всех моих соседей.

Я хватаю телефон.

Нахожу имя в контактах — «Градов М.В.». Надо бы переименовать, но как? Мистер Медведь? Надо подумать.

Он замирает на верхней ступени крыльца, когда телефон в его кармане начинает вибрировать. Я вижу, как он шарит по пиджаку и находит телефон в правом кармане брюк.

Прикладывает смартфон к уху.

— Знаешь, Позднякова, — раздается в трубке его голос. — Меня даже мать так не контролировала, когда мне было шестнадцать.

Я молчу. Прижимаю телефон плотнее к уху, боюсь дышать.

— Хотя, — он делает паузу, и я слышу, как он сглатывает. — В шестнадцать меня стоило контролировать. И можно было даже посадить на цепь.

В его голосе проскальзывает самодовольство. Эх, я бы хотела знать, каким он был в шестнадцать лет.

— Код домофона, — говорю я. Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, и строго. — Три. Шесть. Семь. Один.

— Три. Шесть. Семь. Один, — послушно, как в замедленной съемке, повторяет он.

И я не могу сдержать улыбки.

Он приехал.

Целый и невредимый. Живой.

Он меня послушался.

Боже, как я этому рада, ведь моя интуиция сейчас шепчет, что если бы он всё же сел за руль, то Ксюша бы стала круглой сиротой.

От этой мысли мне становится дурно и холодно, будто в мой затылок морозно выдохнула сама смерть:

— Уберегла старого дурака.

Глава 45

Михаил

Жёлтый хохолок Гоши медленно поднимается, распускается веером. Пернатый бандит начинает покачиваться вперёд-назад. Теряет терпение.

Я достаю из кармана брюк тяжелый перстень и медленно протягиваю его Гоше с молчаливой торжественностью.

Стараюсь не шататься и не позориться перед Гошей. Указательным и большим пальцем держу перстень на вытянутой руке.

Гоша поворачивает голову. Смотрит одним глазом. Смотрит другим.

Его хохолок расправляется ещё шире. Он перестаёт раскачиваться. Замирает.

В прихожей тихо. Вера не вмешивается.

Гоша медленно тянет клюв к перстню. Кончик клюва касается чёрного агата.

Тук.

Пауза.

Тук.

Он отстраняется. Снова смотрит одним глазом. Потом другим.

И выдаёт вердикт:

— Нр-ррр-равится.

Я выдыхаю с облегчением.

— Ну, слава Богу, — шепчу я.

Гоша ловко и грациозно подхватывает перстень клювом. Затем расправляет крылья и взмывает под потолок прихожей.

Бело-жёлтые перья рассекают воздух. Он делает широкий плавный круг и скрывается за приоткрытой дверью, за которой царит тихая тьма. Через пару секунд оттуда доносится его приглушённое, почти ласковое воркование:

— Я вер-ррр-нулся. С подар-ррр-ком.

Тьма отвечает сонным, неразборчивым и роднфм бормотанием. Я узнаю эти интонации. Это моя Ксюша.

Делаю шаг вперёд.

Путь мне преграждает Вера.

Скрещивает руки на груди плотнее. Смотрит снизу вверх и хмурится.

— Что, опять не так, Позднякова? — спрашиваю тихо.

Она молчит. Только прищуривается сильнее.

— Твой бешеный попугай выкуп принял, — я киваю в сторону двери, за которой скрылся Гоша. — Значит, я могу забрать дочь?

— Нет, — отвечает она. — Не можете.

Голос ровный и спокойный без капли сомнения. Дочь она мне не отдаст.

Я теряюсь.

Сглатываю. Почему-то начинаю озираться по сторонам, будто ищу поддержки у воображаемых друзей. Задерживаю взгляд на куртках, что висят на вешалке у двери, но они молчат.

Я вновь смотрю на эту наглую, упрямую заразу Позднякову.

И меня начинает покачивать.

Дышу тяжело и ничего не понимаю.

— Ксюша спит, — говорит Вера. Чётко, по слогам, будто ребёнку объясняет. — И её сейчас нельзя будить, Михаил Валентинович. У неё был нервный срыв. Сейчас ей нужно восстановиться.

— Что-то ты, Позднякова, сегодня много командуешь мной, — заявляю я.

Пытаюсь встать прямо. Выпрямить спину, расправить плечи. Быть грозным боссом, альфа-самцом, отцом, который пришёл за своим ребёнком.

Но меня снова покачивает.

Прихожая Поздняковой плывёт перед глазами. Пол уходит из-под ног. Стены съезжаются и разъезжаются.

Только лицо Поздняковой остаётся чётким.

Вдруг я понимаю: оно слишком близко.

Так близко, будто мы сейчас собрались... целоваться.

А я и не против.

Сегодня днём я узнал уровень упругости пятой точки Поздняковой. Провёл тщательное, почти научное исследование. Теперь нужно продолжить мои изыскания.

Я должен узнать, какие на вкус губы у Поздняковой.

Надо сказать, сейчас они визуально меня интригуют. У губ Поздняковой правильный, чёткий рисунок. Они не тонкие, но и не чересчур пухлые. Верхняя чуть тоньше нижней.

И ямочка под носом… выразительная, глубокая, невероятно соблазнительная.

Я даже представляю, как при поцелуе покусываю эту верхнюю губу. Чуть-чуть. С нежностью..

Да. Я определённо должен её поцеловать. Должен узнать, какие у неё губы на вкус. В них больше мягкости или упругости? И будут ли они мне сопротивляться?

Я наклоняюсь.

Медленно. Осторожно.

В глазах Поздняковой читаю недоумение.

Я уже близко. Совсем близко. Приоткрываю рот.

И теряю равновесие.

Моё тело решает, что стоять на двух ногах для меня — непозволительная роскошь. Я заваливаюсь вперёд.

Губы скользят по мягкой, тёплой щеке Поздняковой.

Она испуганно ойкает.

А затем толкает меня в грудь, разворачивает и припечатывает к стене.

— Вы едва на ногах держитесь, Михаил Валентинович! — возмущается она шёпотом.

Её ладони упираются мне в грудь. Чувствую тепло её пальцев. Я хочу, чтобы ее руки спустились ниже.

И, кажется, она не поняла, что я только что планировал сделать.