Босс. 45 – баба ягодка опять (СИ) - Арская Арина - Страница 27

Какой у меня безжалостный сын.

И ведь… на его стороне правда. Жестокая, неоспоримая правда.

Я уже не мальчик. Я мужчина, который прошёл больше половины пути. Седые волосы, морщины, ноющие по утрам колени, из-за которых мой тренер недавно поменял программу силовых упражнений в тренажёрном зале.

Но… неужели мне пора уже ползти на кладбище? Сидеть в кресле-качалке, смотреть на внуков и ждать в гости смерть?

Я уже прожил все радости этой короткой жизни?

В груди начинает давить тупая, знакомая тяжесть.

И опять я вспоминаю порывы ветра, чёрную сырую землю у моих ног, запах мокрой глины и цветов.

Похороны Аллы. Эти кресты, эти оградки… Это жуткое, леденящее чувство одиночества, которое накрыло меня тогда, когда гроб опускали в землю.

Вместе с ней уходила часть моей жизни, моей молодости, моего будущего, моей души.

Я не могу теперь «образумиться». Не хочу.

Меня не ждёт умиротворение серебряного возраста.

Меня ждёт тоска по тому, что ушло. По молодости, по той любви, которая была когда-то, по жене, которая оставила меня одного в этом большом, шумном, безумном мире.

Я не смогу «остепениться». Потому что… не хочу осознавать, что многое не вернуть. Не хочу осознавать, что жена мертва, что дети выросли. Не хочу. Я отказываюсь.

Пусть будет Снежана. Пусть будет эта молодая, глупая, красивая девочка, которая отвлекает меня от этого тихого, холодного разочарования, а иначе поглотит меня с головой.

Пусть будут эти дурацкие слухи и сплетни про Веру Поздняков. Пусть все возмущаются, что я совсем сбрендил, но зато они не будут смотреть на меня с тихой, брезгливой жалостью, что я “тоскующий старый страдалец”

Пусть будет в моей жизни этот шум, эта суета, эта иллюзия того, что я не оглядываюсь назад. Что я всё ещё в игре.

— Папа! — возмущённо охает Лена, и встаёт на мою защиту по-детски наивно. — Ну и что?! Будет старым папой! Ты — молодой папа, а он — старый! Ну и что?

Она смотрит на отца с вызовом, а потом оборачивается ко мне и шепчет мне в лицо:

— Деда, ты не переживай, у тебя всё получится.

Паша закрывает глаза, проводит рукой по лицу.

— Как бы мне потом не пришлось эту двойню усыновлять, — глухо бормочет он себе под нос.

— Не дождешься, сынок, — говорю я, и зловредно улыбаюсь. — У меня планы жить лет до ста минимум. И даже в мои сто вы все будет вокруг бегать и кричать, что дед-пердед совсем спятил.

— Дед-пердед, — повторяет Лена и смеется мне в грудь.

— Папа, — с отцовской обреченностью вздыхает Паша, — она же теперь на весь ден это заладит.

— Дед-пердед, — Лена хитро косится на него и хихикает. — Дед-пердед.

— И папа, — Паша опять смотрит на меня и применяет запрещённый приём. — Подумай, что бы тебе сейчас сказала мама?

Глава 38

Рабочий день закончился, и я возвращаюсь домой злая и мрачная.

Виноват в моем тихом гневе не только бывший муж Юра, который решил вернуться ко мне после стольких лет обратно, но и…

Да, виноват еще и Мистер Медведь, который после обеда и той позорной сцены на парковке испарился. Он так и не появился в офисе.

Значит, у него были дела поважнее чем квартальные отчёты.

И, конечно же, эти дела касались длинноногой голубоглазой Снежаночки.

Я доработала вторую половину дня в ужасном настроении. Бумаги сливались в одно серое пятно, цифры плясали перед глазами, а в голове, против моей воли, крутились грязные, яркие картинки. Вот он, Михаил Валентинович, снимает пиджак. Вот Снежана снимает что-то шелковое и розовое.

И никак не могу прогнать эти картинки из головы.

Поднимаюсь по ступеням крыльца к подъезду. За спиной слышу быстрые, лёгкие шаги. Наверное, соседка, но у меня нет сил оглядываться и выдавливать из себя улыбку в вежливом приветствии.

Я сейчас — ходячий сгусток раздражения, и лучше меня не трогать.

Прикладываю магнитный ключ к домофону, который пищит коротко и деловито.

Тяжёлая дверь с тихим скрипом поддаётся, когда я зло ее дергаю на сеюя. Я вхожу в прохладный холл.

Тень сзади ускоряется и юрко проскальзывает за мной.

Раздражение во мне вздымается новой волной. Иду через холл к лестнице, ведущей к лифтовой площадке. Поднимаюсь на первые две ступеньки и по спине пробегают холодные мурашки плохо предчувствия.

Это не соседка. За мной идёт кто-то другой. Кто-то опасный.

Инстинкт срабатывает быстрее мысли. Я резко разворачиваюсь, перехватывая тяжёлую кожаную сумку за ручки, и с размаху бросаю её в сторону тени.

Преследователь тихо и испуганно слишком по-женски «ойкает» и заваливается в сторону.

Неуклюже и слабо дергает рукой в сторону моего живота, а в руке зажат небольшой складной нож, лезвие которого лишь кончиком касается моей юбки на десять сантиметров ниже пояса.

Ударом ребра ладони по запястью выбиваю нож из дрожащих пальцев. Нож отскакивает в сторону.

Короткая, секундная заминка. Я замираю, глядя на лежащий на полу маленький складной нож с перламутровой ручкой. Лезвие блестит под тусклым светом лампы. Сердце в груди замирает, а потом разгоняется гулкими и сильными ударами.

А затем до меня доходит тихий, удивлённый шёпот:

— А где твой живот?

Я вновь опускаю взгляд. Острие ножа лишь порвало тонкую ткань моей юбки чуть ниже пупка, оставив нелепую стрелку-зацепку. Даже до кожи не дошло.

Мой неопытный преследователь не рассчитал удар, который мог пробить округлый живот беременной.

Ярость, холодная и слепая, затмевает страх. Силой, о которой сама не подозревала, я отталкиваю от себя тщедушную фигурку, прижимаю её к холодной стене. С головы нападавшего слетает тёмный капюшон.

И я вижу девушку. Молодую, испуганную.

Каштановые волосы, растрёпанные и влажные у висков. Широко раскрытые тёмные глаза, в которых плещутся слёзы и истерика на грани безумия.

Чёрные брови с знакомым, надменным изгибом. Бледная кожа, искусанные до крови губы и едва заметные веснушки на переносице. Она дрожит в моём захвате и начинает реветь.

— Почему у тебя нет живота? — сбивчиво, сквозь слёзы выпаливает она.

— Ты кто ещё такая? — ошарашено шиплю я, впиваясь пальцами в тонкую ткань её худи.

Она пытается вырваться, слабо упираясь руками в мою грудь. Я не позволяю. Снова припечатываю её к стене, а потом, почти не думая, наношу размашистую, звонкую пощёчину.

Девушка аж подпрыгивает, прижимает ладошку к покрасневшей щеке, и из её глаз ручьём хлещут крупные, обиженные слёзы.

— Больно! — всхлипывает она по-детски. — За что?

Потом, глотая воздух, выдавливает:

— Ты что… всё-таки сделала аборт?

Я замираю. Мозг отказывается обрабатывать эту чушь. Я лишь могу недоумённо вскинуть бровь.

Она, видя моё непонимание, начинает тараторить, захлёбываясь слезами и словами:

— Ну ты же беременна… значит, должен быть живот! Нету живота даже маленького… а у тебя двойня…. живот должен быть… ты не беременна…

Среди этого потока бессвязной истерики моё ухо наконец выхватывает ключевую фразу: — …если ты сделала аборт, то папа будет злиться на тебя!

Я поняла. Передо мной не абстрактная маньячка. Передо мной — дочь Михаила Валентиновича Ксюша, а ксюша у нас тесно дружит с невестой папули.

В этот момент наверху раздаётся мелодичный «дзиннь!» Останавливается лифт. Двери разъезжаются, и на площадку выходит моя соседка снизу, шестидесятилетняя Глория.

На самом деле её зовут Глаша, но после юбилея она потребовала, чтобы все звали её только Глорией. «Глаша — имя для деревенской коровы, а в моих жилах, Вера, течёт жидкое золото аристократов!»

— Здравствуй, Верочка, — говорит она и улыбается.

Я лишь напряжённо киваю, не отпуская дрожащую Ксюшу. Глория спускается на пару ступенек, её взгляд падает на нас.

Сначала смотрит на меня, потом на рыдающую Ксюшу, прижатую к стене. В её глазах зажигаются огоньки самого живого, женского любопытства.

— Это что, подружка твоего сыночка пришла к тебе? — снисходительно интересуется она.