Чёрная речка - Быков Дмитрий Львович - Страница 61

Он знал о ней всё, да они и были одно, и им не надо было слишком много времени проводить вместе, чтобы не намозолить друг другу глаза. Когда Таня почувствовала, что скоро, она вызвала его телеграммой, и последние пять дней он провёл рядом с ней, не отходя от постели. Им было о чём поговорить, как всегда: обсуждался сам момент перехода, перевода души к нему. Он как бы выстраивал мост, по которому ей будет проще всего перебежать. Он так часто воображал себе первые загробные минуты, так легко перепрыгивал в это состояние, что собственный переход, даже если придётся нести её на руках, представлялся ему пустяком. Он уже столько раз это делал, начиная с Чёрной речки!

Мысли ей в последние дни приходили странные. Когда отпускала боль — у них и тут всё было одинаково, невыносимая боль в животе, от которой не помогал морфин и не было такого положения тела, чтобы хоть на миг забыться, — она говорила: «Как жаль, что у нас почти не было с тобой быта. Я никогда тебе не готовила».

— Ты всю жизнь мне готовила, — сказал он. — Ты всю жизнь готовила меня к этому. Согласись, ведь нельзя представить, чтобы кто-то из нас ушёл, а другой остался. Ну вот просто попробуй это представить. Ведь нельзя?

— И невозможно, чтобы ты был с кем-нибудь, — подхватила она. — Я и помыслить не могу. Когда я здесь, пожалуйста, сколько угодно. Но после меня — это оскорбление, и если всё получится, как мы хотим, я задушу тебя в самый неподходящий момент.

— Нет, теперь уж никого, никогда, — кивнул он. — Теперь никаких женщин, ибо это будет уже втроём, а меня никогда не привлекал этот вариант.

— В самом деле? А я один раз попробовала.

— Послушай, избавь меня от этих гадостей. Или тебе хочется исповедаться?

— Пушкин, — сказала она, приподнявшись; в глазах её был молодой блеск, на щеках молодой румянец. Она и теперь продолжала ему нравиться, очень нравиться, настолько нравиться, что и помыслить нельзя было о другой жизни с другой женщиной. — Пушкин, с тобой и помирать весело.

Прислугу очень удивляло, что они говорили по-русски, но есть вещи, которые возможно высказать только на родном языке или уж передавать телепатически. Весь последний день они промолчали, около неё были только он и дети. Иветта успела в последний момент, у неё опять были какие-то тайные особые поручения, но примчалась и держала мать за руку, а на лице у неё была сложная смесь чувств — прежде всего досада. Мало успели. Но, весьма возможно, кое-что впереди. Нет человека, который бы этого не допускал.

— Всю жизнь я думала только об этом, — сказала Таня.

— А я только о тебе, — сказал он. — И об этом только через тебя.

— Смотри, Пушкин, есть время передумать.

— Глупости какие, — сказал он. — Много шума из пустого.

Она кивнула ему благодарно:

— Но вообще всё это не такие уж глупости. Сочиняла я так себе, а прожила хорошо.

Потом она ещё что-то говорила, но это уже был бред — бред не безумный, а счастливый, гармоничный; кажется, она гуляла с ним по каким-то паркам. Не будем же мы говорить о невыносимом. Вот здесь, сейчас, в этой комнате, с ним происходило самое страшное из того, что может произойти: собственная смерть была бы ему легче — тем более, что опыт был. Страшно оставаться одному, в какой-то момент — совсем одному. Но он не дремал (вообще в эти дни не засыпал ни на минуту, разве что отключался на секунды). Он подхватил её тотчас. Собственно, она и не почувствовала.

3

Потом они сидели с Иветтой наедине, и его вдруг прорвало — он стал много говорить, словно выговаривался за двоих.

— Мне кажется, перед тобой мы оба особенно виноваты. У таких, как мы, не может быть обычной семьи в том смысле, в каком разумеют соседи. У нас ты всегда была в небрежении, в запустении, я вообще появился очень поздно, ты была, в сущности, готовый человек. Ты и родилась готовым человеком — Таня писала, что у тебя было такое сосредоточенное лицо, словно тебя от чего-то важного оторвали этими схватками.

— Да, — серьёзно кивнула она. — Ещё немного — и я бы успела понять и, может быть, пришла бы сюда с осмысленным заданием. А так я очень долго не знала, для чего рождена, да и сейчас, если честно, не знаю.

— Ты рождена, чтобы воплотить синтез двух начал.

— Да-да, конечно. Всё упирается в вас.

— Я плохой отец, — сказал он, — хотя хороших, как ты знаешь, не бывает. Я любил тебя и люблю, но этого мало. Мне всё время кажется, что однажды ты мне предъявишь бесконечный список претензий и мне нечего будет возразить.

— Если говорить серьёзно, — сказала она, — хотя у гроба матери невозможно говорить серьёзно, иначе я сойду с ума… Вообще в жизни нет ничего серьёзного, кроме матери: её жизнь, её смерть, даже соперничество…

— Слава Богу, от этого сюжета вы были избавлены.

— Ах, отец, — сказала она с усмешкой, — что ты знаешь? — У него вытянулось лицо. — Но одно ты знаешь определённо, — продолжала она как ни в чём не бывало. Она забросила в рот пилюлю, которую называла магической, — экстракт дерева из юго-восточной Азии, стимулятор необычайной силы, вызывавший чувство покоя и равновесия; ему это было не нужно, а она без этого не могла, ей было в мире неуютно. — Ты знаешь, как быть хорошим отцом, и верь мне, я ни на кого не променяла бы вас с матерью. Вы идеальные родители, вы дали мне то, чего не дал бы никакой мещанин, никакая наседка, никакая скучная воплощённая забота. Забота нужна иногда, нет слов, но вы сокровища, вы сундуки с драгоценностями. Верь мне, я умею это ценить и всегда умела. Если выбирать между родителями заботливыми и гениальными — не мыслю даже минутного колебания…

— Заботливыми, разумеется, — сказал он язвительно.

— Ах, оставь, ты всё прекрасно знаешь. У меня были разные мужья, любила я только умного. Это не зависит от заботы и денег. Но просто либо ты дышишь атмосферой ума, либо нет. И ничто тебе не заменит этого. В мире, отец, столько мерзких вещей, о которых лучше не думать. Пытки. Тюрьмы. Я больше всего на свете боялась, что мне заткнут рот или что я стану задыхаться, как железная маска. Вот так я задыхаюсь с чужими людьми. Вы были свои, с вами я дышала. А ты знаешь, как вообще ненавидят людей вроде меня? Я вхожу — и все уже щетинятся, хотя я вовсе не уродливая и ничуть не злая. Я только с вами не чувствовала этой мгновенной атаки.

— Я всё хочу тебя спросить и забываю, — сказал он после благодарной трогательной паузы. Разумеется, старческой слезливости у него не было, и он был недостаточно жесток, чтобы развить в себе сентиментальность, но трогательное он любил и был к нему чуток. — Мне кажется, Ива, что ты живёшь не по средствам, или, как бы сказать, не совсем по средствам. Не расскажешь ли ты мне о своих основных занятиях?

— Шпионаж, — просто сказала она. — Все писатели шпионы, все подглядывают, творческого дара у меня нет, а наблюдательность я унаследовала. Мне иногда даже кажется, что я вижу сквозь карман. Я работаю на две разведки, французскую и ещё одну, про которую тебе не надо знать. Это не страна, а синдикат, группа стран, которые, в сущности, всё и контролируют. Но будь спокоен, это не Россия.

— Я всегда чувствовал, что ты обо всех нас знаешь гораздо больше, чем говоришь.

— Ну а как же иначе? Я хороший профессионал. Лучше меня мог быть только Ги, но он слишком увлекается.

— Он ещё только созревает, это будет поздняя зрелость. Такие, как он, начинают с тридцати.

— Я тоже в профессии с тридцати. Меня ценят. Как минимум дважды я предотвратила большую европейскую войну. И знаешь, что я тебе скажу по страшному секрету?

Он подался вперёд и даже привстал из кресла.

— Горчаков — идиот, — сказала она и усмехнулась. — Настоящий идиот. Я никогда не понимала, как министр такой страны, с такой территорией и таким ресурсом, может быть таким… un type plat.

— Главная задача Горчакова не политика, а эвакуация, — защитил он брата-лицеиста.

— Ах, и это глупость. Если бы он понимал хоть немного российское благо, давно прекратил бы этот вывоз лучших.