Чёрная речка - Быков Дмитрий Львович - Страница 23

Осведомлённость монарха была поразительна. Пушкин никогда не смог бы держать в голове столько литературных дел плюс экономику. Впрочем, может быть, никакой экономики и не было, а одни только литературные дела? Существовало несколько отраслей, в которых он не разбирался — не потому, что не мог, а потому, что неинтересно. Вот и про математику, казалось ему, они договорились умничать, а ничего вещественного за этим не стояло.

— Я думаю обеспечить себя, государь, — сказал Пушкин скромно, — и даже думаю содержать семью, но, конечно, понадобится время для поиска издателя…

— Издателя мы тебе найдём, не сразу, но найдём, — туманно сказал государь. — Я, главное, вот насчёт чего тебя хотел предостеречь, — он посмотрел вдруг на Пушкина очень просто, по-лицейски, почти по-товарищески, хотя, разумеется, свысока. — Ты будешь, вероятно, скучать по Михайловскому. По Михайловскому не горюй, там будет музей. Разумеется, детки смогут там жить, когда захотят. Видеть деток ты сможешь, я намерен их выпускать, когда ты поспособствуешь Франции образумиться и приведёшь её в приличный вид. Ребячества твои миновали, афеем ты не был и в глупой своей юности, и я рассчитываю, что ты повлияешь на французские умы должны образом; по крайней мере, ты объяснишь им, что такое Россия и чего от нас ждать. Нам нужен там человек, который с твоим умом и темпераментом разъяснил бы пагубность так называемой демократии. Ты сам говорил, что лучше зависеть от одного дурака, чем от миллиона.

Ах эта Россети, с негодованием подумал Пушкин, ах это трепло.

— Я зла не держу, — заметил государь, — и совершенно с тобой согласен.

Он значительно помолчал.

— Я об одном хочу тебя просить — заметь, просить вполне дружески. Там я уж твоим цензором не буду, полагаюсь только на здравый смысл. И всё же одно правило Чёрной речки ты должен помнить паче всего: возврата нет. Возвращаться — самая дурная примета, какая только есть в России. Если ты вернёшься, ты вне закона, на тебя не распространяется ничья защита: если сможешь сам себя защитить, попробуй, но думаю, скандал выйдет страшный. Ты не только себя погубишь, но сломаешь всю систему. Не хочешь же ты, чтобы система, столь прочная и гуманная, ради которой был затеян весь Лицей, вся реформа… не хочешь же ты обречь русские таланты на гибель? Или ты не знаешь, что оставаться здесь для них и теперь почти смертельно, а будет вовсе самоубийственно? Прошу тебя, никаких авантюр, никаких попыток. Лично тебя я мог бы простить, и не такое тебе с рук сходило; но это будет посягательство на весь механизм. Для того ли тратилось столько сил, приносились жертвы, уходили деньги, в конце концов? Готов ли ты закрыть дорогу в рай только потому, что тебе показалось скучно в Царствии Небесном?

— Слово чести, государь, — сказал Пушкин. — Я присягал.

Лицейскую присягу, сочинённую Дельвигом, произносили и помнили все, Яковлев даже сочинил на неё музыку. Никому, кроме них, знать эту песню не дозволялось.

— И засим следующее, — помолчав, сказал Николай. — Если уж ты сам понимаешь, что вернуться сюда сможешь лишь в виде праха — что, как тебе известно, отнюдь не возбраняется, — не трать сил на поэзию элегическую, посвящённую тоске по родине. Ты так давно хотел отсюда уехать, что непростительною пошлостью было бы сожалеть. Благородный муж не сожалеет — он не переменяет решений и не раскаивается в поступках. Ничего нет глупее бесплодного сожаления. Дружески тебя прошу — не надо там всего вот этого — «верните мне мои морозы». Ты и теперь не любишь эти морозы, и в старости не будешь их хотеть тем более. Я прошу тебя сосредоточиться и приложить все свои способности к созданию положительного образа России, страны, в которую хотелось бы приехать. Благородный консерватизм; богатейшие недра; покорный, но воинственный народ; меланхолические песни; осетровая икра. Россия, несомненно, должна внушать страх, но такой страх, чтобы хотелось покориться, отдаться, одним словом, попроситься в гражданство…

— Тема соблазнительная, — сказал Пушкин, и в глазах его блеснул прежний, молодой огонёк. — Как лишить элегию тоски по молодости, по Царскому Селу? Я никогда не перестану стремиться в Царское Село…

— Где пил однажды по стакану, пока меня не развезло, — срифмовал вдруг государь.

— Недурно, — оценил Пушкин.

— Из твоих уст вдвойне приятно. Пиши, конечно, что хочешь, но хотя бы не печатай. Я не потому только, что это раскроет всю схему… но потому, Пушкин, что это тебя недостойно. Это пошлость, в конце концов.

— С этим соглашусь, — ответил Пушкин после паузы.

— Вот и славно. О подробностях тебе передадут, да возможно, что и встретимся ещё… В конце концов, русские вполне могут ещё раз вступить в Париж, если там забудутся. А за детей не беспокойся, я их буду выпускать, как подрастут. Только уж ты там того… не шали.

Он словно сам почувствовал, что это слишком игривое завершение серьёзного разговора, но подходящей цитаты не находилось; Пушкин лучше помнил себя — и произнёс напевно, с глубокой серьёзностью:

— Но не вечную, — сказал государь со значением. — Вечного ничего не бывает.

И отпустил благословляющим жестом, каким, бывало, приказывал подавать кофе.

Прощание с Наташей вышло суше, чем он думал. Он рассчитывал, что она будет рыдать. Она рыдала, но не по нему.

— Вы совершенно, совершенно бесчеловечны, — говорила она по-французски, с парижским рокотом. — Вы подумали обо всех, кроме меня, и раньше всего о себе. Что будут обо мне говорить?

— Наташа, — сказал он мягко. — Не об этом надо беспокоиться. В конце концов, ты теряешь мужа. Я, можно сказать, вообще умер, а ты — что будут говорить. Ничего хорошего, конечно, не будут говорить, но ведь и ты дала к тому некоторый повод.

— Вы все, вся ваша отвратительная компания думали всегда только о себе. Вы брали меня замуж без любви. Вы воспользовались нашим положением, нашим разорением. Вы покидали меня при первой возможности. Вы превратили меня в манекен для деторождения и удовлетворения ваших желаний, — «Это она где-то прочла, — подумал он, — это не её слог». — Теперь вы делаете меня предметом бесконечных сплетен, меня все осудят, все возьмут вашу сторону…

— Об этом, — сказал он, — ты можешь совершенно не беспокоиться. Сторону старого сатира против юной красавицы не возьмёт никто. Ты выйдешь замуж и будешь счастлива, а про меня справедливо скажут, что жил как дурак и умер как дурак. Я сделал тут что мог, а для остального не создан. Меня будут любить только такие же остолопы, как я.

Смешно было, что он говорил по-русски, а она по-французски: словно русская литература защищалась от мнения Европы.

— Вы опозорите детей, дети для вас ничто! — разумеется, теперь в дело пошли дети, и то что-то поздно. Однако она так была озабочена собой, что и о детях вспомнила не сразу: он не поручился бы, что она помнит их имена и дни рождения. — Для вас любое ваше копеечное стихотворение, любой подписчик вашего журнала дороже, чем дети, любой персонаж вам известен лучше, потому что в их судьбах вы полный хозяин, а у детей всё-таки есть своя воля, что для вас совершенно нестерпимо…

Она могла, разумеется, изменить всё — и тогда, возможно, и он попросил бы об отсрочке и даже, весьма вероятно, получил бы её. В конце концов, можно уехать в деревню. Он давно замыслил побег, почти написал элегию — а раз написана элегия, стало быть, уж придётся ехать, он хорошо это знал за собой: сперва пишется, потом делается. Можно сидеть там тихо, писать Петра, благо выписки готовы; он никому, даже себе, не признался бы, что ему скучно писать Петра — того Петра, который теперь требуется, а не того, который рисовался ему. Если бы она просила, если бы настаивала — на что он не пошёл бы для неё? Ведь жалко. Ведь и детей жалко. Но она скорей укрепила его в намерении бежать, ибо снова, в который уже раз, не нашла единственного слова. Что стоило бы подмигнуть, как это всегда умела Татьяна, или хотя бы как Анна — он во всех искал Татьяну, но Анна была как будто ближе остальных к этому идеалу; не будь Россети так невыносимо болтлива и злоязыка и не передавай она Николаю всё, что говорилось у неё дома, — глядишь, и Россети бы нашла. Что стоило мигнуть, перейти на ты, мило раскинуться — попросту сказать сейчас: Пушкин, Пушкин, что ты делаешь? Право, я так мила, на кого ты меня оставляешь… — но этого-то она никогда не могла; она поздно родилась, она совсем не умела того, что женщины двадцатых годов усваивали с молоком матери. Она была женщина тридцатых, а он и не понял. Ему показалось — девочка, а она в семнадцать была старше, чем он в тридцать один.