Волк и его Дикий цветок (ЛП) - Рид Стейси - Страница 13

Он был невероятно опасен, потому что представлял собой необъяснимую аномалию.

Он струился, тёмный и медленный, проникая в самое сердце Джеймса. Обострённые чувства стали его инструментом выживания в ледяной пустыне. Он не до конца осознавал их ценность в этом новом мире, но был абсолютно уверен: без них он позволил бы обмануть себя, как и все остальные вокруг этого… человека.

Необычное существо, разделявшее с ним комнату, было хамелеоном. Но человеком.

Как… необычайно интересно.

Джеймс не мог сказать, сколько времени простоял, прислушиваясь к зову дикой природы за окном, но прошло как минимум несколько минут. Его спутник не пошевелился, не задал ни одного вопроса. Джеймс нахмурился. Честно говоря, это был, пожалуй, первый раз за недели, когда он находился в комнате с кем-то, кто не спешил заполнить пространство словами, не пытался пронзить его бесконечным любопытством или нелепыми расспросами — как будто он был диким зверем в зверинце. Бывали моменты, когда его семья даже шокировалась, когда он отвечал.

Джеймс повернулся, прислонившись плечом к стене. Мистер Саутби пристально смотрел на него, и этот хамелеон даже не потупил взгляд — будто его не застали врасплох, будто он ожидал этого момента. Ни тени вины, ни ужаса, ни даже настороженности. Джеймс всегда понимал диких зверей по их взгляду. Взгляд этого существа был твёрдым, бесстрашным — смотрел прямо на него и на мир в целом. Не было страха, только смелое, не скрывающее себя любопытство.

Подбородок — решительный, почти упрямый. Рот широкий, скрытый под жёсткими усами, завитками ниспадающими по сторонам. Усы… забавная деталь, которая намекала на некую причудливость в характере. Глаза — тёмно-зелёные, загадочные и густые, как лесная чаща.

Джеймс предположил, что это может быть молодой джентльмен, но он сам провёл годы в молчании и наблюдательности, где малейшая потеря бдительности могла стоить жизни. Может ли у джентльмена быть такая нежная, розоватая кожа? Такие изящные скулы и нос? Такие… красивые, полные губы?

Возможно.

Он склонил голову набок, изучая это неожиданное вторжение в свою жизнь. Существо просто смотрело в ответ.

Некоторые говорят, что я невозмутимый человек.

Джеймс приблизился, не заботясь о том, чтобы казаться менее диким или грубым. «Джентльмен» не отпрянул, не проявил робости — лишь слегка приподнял бровь в вопросительном жесте. Джеймс подошёл ещё ближе и остановился, когда между ними осталось лишь несколько дюймов. Наклонив голову, он вновь вдохнул тот уникальный, ни на что не похожий аромат. Что-то почти непристойное пронзило его, когда собственное тело откликнулось на этот вызывающий запах мнимого джентльмена.

Шок ударил его в живот, и он медленно отступил, увеличив дистанцию. У Джеймса возникло ощущение, будто нечто необыкновенное вторглось в его пространство. Он чувствовал себя не в своей тарелке с тех пор, как вернулся в цивилизацию, но сейчас впервые испытал нечто иное — не отчуждение, не одиночество.

И хотя это было ново, странно и уникально… ему это не нравилось. Всё незнакомое было опасным. И в том, что пробежало по его коже, не было ничего даже отдалённо знакомого.

— Исключительно искусная маскировка, — произнёс он тихо, с подчёркнутой осторожностью.

Странное существо раскрыло блокнот, замерши с карандашом наготове.

— В каком смысле, ваша светлость?

Невозмутимая.

Ярко-зелёные глаза твёрдо встретили его взгляд.

Дерзкая.

На губах играла улыбка — вызывающая или насмешливая?

Отважная.

Брови изогнулись в немом вопросе.

Безрассудная.

Уголки его собственных губ дрогнули в ответ — что само по себе удивило Джеймса.

— Почему вы одеты как джентльмен?

— Почему вы стоите так близко, хотя прекрасно знаете, что в обществе это сочтут скандальным? — парировала Саутби, и в его глазах мелькнула загадочная, хитрая искорка.

Этот расчётливый взгляд заставил Джеймса пристальнее вглядеться в собеседника.

— Никаких возражений?

Эти губы изогнулись в улыбке.

— А вы не допускали мысли, что я могу быть просто необычайно привлекательным джентльменом?

— У вас на шее — исключительно сложный шейный платок.

— Как и у большинства мужчин. — Она пожала плечами. — Некоторые называли меня щёголем. Я не позволяю подобному задевать мою гордость или уверенность. Осмелюсь сказать, я попросту обладаю здоровым самолюбием.

— Этот искусный узел, несомненно, призван скрыть нежность вашей кожи и явное отсутствие кадыка. От вас пахнет спелыми персиками… свежестью после дождя… диким цветком.

В этих прекрасных, выразительных глазах вспыхнуло любопытство и — ему показалось — проблеск восхищения.

— Каким диким цветком, по-вашему?

— Всеми. — Джеймс шагнул ещё ближе, заставив Саутби запрокинуть голову, чтобы встретить его взгляд. — У вас на виске струйка пота. — Он снова вдохнул, отметив, как аромат стал гуще, жарче.

— Это лишь означает, что мне немного душно, ваша светлость.

Саутби звучала вызывающе. Джеймс вспомнил зловонное дыхание медведя, дикий запах дубового мха, тёмную вонь гниющей древесины, смрад смерти и чистоту новой жизни. Аромат, исходивший от этого человека, был чем-то совершенно иным — удивительным и чуждым. Эта уникальность отталкивала его чувства, но в то же время опасно притягивала.

— В этом запахе пота есть особая мягкость… лёгкий мускусный оттенок, не связанный с мылом или духами. Аромат, присущий, кажется, всем женщинам, с которыми я сталкивался. — Обострённое обоняние не подводило его долгие годы.

Глаза Саутби слегка расширились, прежде чем ресницы опустились. Карандаш чиркнул по бумаге, и Джеймс опустил взгляд, чтобы прочесть:

Герцогу следует научиться не нюхать людей — ни на людях, ни наедине. Это необходимо усвоить.

— Ваша проницательность поразительна, ваша светлость. Это умение было у вас ещё до того, как вы заблудились?

— Я провёл несколько недель в пещере, где не было ни луча света. Я полагался на… — Он запнулся. Джеймс ни с кем не делился подробностями своей жизни — и не собирался начинать.

Саутби оторвалась от блокнота.

— Вы, должно быть, страдали.

Эти тихие слова были полны неподдельного сочувствия, и он не понимал, почему они вызвали в нём… неловкость.

— Все страдают, Саутби.

— Мне искренне жаль, ваша светлость.

Джеймс отвернулся к окну, уставившись на бескрайний лес.

— Не могли бы вы рассказать мне об этом опыте, ваша светлость?

Первым, что научилось выживать, было его обоняние. Не зрение, не осязание, не слух — хотя и они обострились до предела. Эти переживания не поддавались разбору на части.

В ответ на его молчание Саутби тихо произнесла:

— Поделитесь лишь тем, чем сочтёте возможным, ваша светлость.

Внезапно Джеймс почувствовал острое, почти яростное раздражение.

— Я не собираюсь ничем делиться. Мой опыт — не пища для светских пересудов. Это просто прошлое. Оно останется там, где ему и положено. Поняли?

Слова вырвались низким рычанием, и он резко выдохнул, сдерживая себя.

— Я слышу ваши слова, ваша светлость.

Но слышать — ещё не значит принимать. Тёмное беспокойство снова разлилось по жилам. Джеймс повернулся и уставился на Саутби.

— Вы — загадка. Я не люблю неожиданностей.

Карандаш заскрипел по бумаге.

— Осмелюсь предположить, что это чувство взаимно, ваша светлость.

Они секунду молча смотрели друг на друга, и в воздухе повисло странное, почти осязаемое противостояние.

— Почему вы в моём доме, Саутби? Только правду.

Её глаза на мгновение вспыхнули, затем потухли.

— Герцогиня наняла моего отца, чтобы он поговорил с вами. Я здесь, чтобы помочь ему, чем могу.

— Чего от меня хочет ваш отец?

— Просто поговорить, ваша светлость.

Он приподнял бровь.

— О чём бы вы хотели поговорить со мной?