Долгая дорога в страну возрастных изменений - Даншох Алиса - Страница 6

Благодаря профессору Сироткину, читавшему в Инязе курс французской истории, я до сих пор поражаю соотечественников Макрона знанием некоторых фактов их прошлой жизни. Профессор не отказывал себе в удовольствии на экзамене задавать дополнительные вопросы. Мне, например, досталось целых два. Сначала меня спросили, сколько сортов сыра производится в стране трех мушкетеров. Проживая за мощным железным занавесом, я не смогла тогда правильно оценить разнообразие молочной продукции капиталистической сырной державы. Зато на второй вопрос: «В каком году женщины во Франции получили право голоса?» — я ответила без запинки. Бросить бюллетень в урну наравне с мужчинами и тем самым реализовать главное конституционное право соотечественницы Жанны д'Арк смогли только после Второй мировой войны, в 1945 году.

Идеологически выдержанный товарищ Сироткин неоднократно подчеркивал, что нам, советским студенткам, невероятно повезло, так как главный государственный документ СССР гарантировал нам возможность исполнения гражданского долга с восемнадцатилетнего возраста. К этому своему долгу я относилась спокойно, но ответственно, голосуя в назначенный день до полудня. Однако, расставаясь с выданным мне районной избирательной комиссией листочком, я никакого волнения в груди не испытывала. Я воспринимала происходящее как должное и неизбежное. Меньше всего я думала в тот момент о равноправии женщин и мужчин.

Взглянуть иначе на выбор как таковой, будь то избрание члена местного совета депутатов или поиски ответа на вопрос, как жить дальше, меня заставила институтская встреча с экзистенциализмом. Я прониклась рассматриваемой им проблемой социальной ангажированности и ответственности человека за свои поступки. Я зачитывалась Камю, Сартром, Мориаком и их американскими последователями — Стейнбеком, Апдайком, Теннесси Уильямсом, Куртом Воннегутом. Вовремя попавшаяся умная книга про экзистанс помогла мне переварить обильное чтение и адаптировать чужие гениальные мысли. В результате к девятнадцати годам у меня сформировалось упрощенно-утилитарное понимание величайшего философско-литературного направления двадцатого века. И сводилось оно к следующему: принятие любого решения ведет к потере liberte, ибо ты свободен только в процессе выбора. Таким образом, пока ты колеблешься, стать тебе врачом или актрисой, надеть брюки или мини-юбку, купить 300 граммов колбасы или 500, а также кому из поклонников отдать предпочтение, у тебя нет ни перед кем никаких обязательств. Они появляются только после принятия решения. Итак, коли ты определилась с призванием, оделась, отоварилась мясным изделием, встретилась с Петей, а не Васей, то ты отказалась от свободы, социально ангажировалась и начала по полной нести ответственность за свои действия.

Очень соблазнительным тогда выглядело альтернативное решение всех проблем — переселение на небольшой уютный необитаемый остров с приятным климатом и со всеми коммунальными удобствами. Найти бы свой Чунга-Чанга и жить как хочется, ни с кем не считаясь. Все равно никого, кроме тебя, там нет. Однако вскоре труды главной феминистки второго пришествия нарушили плавное течение моего экзистанса. Соратница, последовательница и гражданская жена Жан-Поля Сартра попыталась взять меня в интеллектуальный плен и обратить в свою феминистическую веру. На какое-то время Симона де Бовуар стала чуть ли не властительницей моих скромных девичьих дум. Прочитав 800 страниц книги «Второй пол», я почти согласилась с автором, что «женщиной не рождаются, женщиной становятся». Однако подобной точки зрения я придерживалась недолго. Во-первых, я прекрасно себя чувствовала в женском обличии, а во-вторых, моя семья являла чудесный пример гармоничного полного межполового равенства.

Наша ячейка советского общества походила на мини-державу с конституционной монархией, а по сути это была истинная демократия. Вся законодательная и частично исполнительная власть сосредоточивалась в руках королевы Бабушки, однако без поддержки двух палат парламента — дедушки и папы — система не функционировала. Интересы мужской половины строго соблюдались, и ей позволялось безмерно любить, восхищаться и повиноваться верховной правительнице. Нашим мужчинам также разрешалось иметь собственное мнение, пристрастия, вкусы и даже увлечения. В нашем королевстве работа не делилась на «М» и «Ж». Моим воспитанием занимались и дедушка, и бабушка, равно как и приготовлением пищи. Еженедельная уборка и генеральная накануне праздников производились совместными усилиями. Закупки делались всеми по очереди. Наша внутрисемейная хартия вольности гласила: люби, уважай, помогай ближнему и не воспринимай себя слишком серьезно. Подсмеиваться друг над другом было в порядке вещей, и очень поощрялась самоирония. Позднее я поняла, что, увы, далеко не все понимают и тем более ценят шутки, особенно мужчины. Они инстинктивно, на уровне подсознания, боятся быть смешными, считая, что витающая в воздухе насмешка — это посягательство на их достоинство и чувство собственной значимости.

Юмор более или менее свойственен человеческой природе, но часто входит в противоречие с властью и религией. Он сеет сомнения в непогрешимости и тем самым подрывает устои всего на свете. Мировая культура дает тому немало примеров. У Булгакова в «Мастере и Маргарите» фиолетовый рыцарь из свиты Воланда однажды неудачно пошутил, за что столетиями отбывал наказание в обличии шута Коровьева. В увлекательнейшем псевдоисторическом романе Умберто Эко «Имя розы» страницы опасной книги о смешном пропитаны смертельным ядом. Осмелившиеся прочесть сатирическую ересь должны были немедленно заплатить за дерзость жизнью. Мне очень нравится анекдот конца прекрасной советской эпохи. В коридоре КГБ стоят два офицера и громко смеются. Проходящий мимо генерал недоуменно спрашивает: «В чем дело, товарищи?» Давясь от смеха, молодой капитан отвечает: «Мы только что придумали анекдот, за который будем давать десятилетний срок».

Да, наш народ любит и умеет шутить. Чем-чем, а юмористами всех сортов не оскудела земля русская. Зеркало нашего бытия — телевидение показывает разные юмористические программы. Иногда они весьма сомнительного качества, но крылатое изречение «Так пипл же хавает!» оправдывает любую безвкусицу. Раз в месяц нас кормят юмором для избранных с этикеткой «Дежурный по стране». По-прежнему работает кузница самодеятельного юмора КВН, и из-под ее молота выходят новые таланты. Когда-то Клуб веселых и находчивых дал путевку в жизнь «Новым армянам», а они его и нас отблагодарили суперпопулярным Cоmedy club.

Хотелось бы обратить ваше внимание на тот факт, что юмор до сих пор не признает равенства по половому признаку, хотя и старается быть лояльным к ж/м. Лучшие юмористы — по-прежнему мужчины. Конечно, женщины в последнее время наращивают количество комедийных актрис, сценаристок, режиссеров, журналисток, писательниц и т. д., но пока что в процентном соотношении их еще кот наплакал. На бытовом уровне дело, безусловно, обстоит иначе. Однако приходится констатировать тот факт, что насмешницы в повседневной жизни не популярны, их остерегаются как на работе, так и дома. Получается, что женский юмор годен только для сугубо внутреннего личного пользования. Другое дело — чувство смешного. Мужчины ценят сей дар в спутницах, ведь им приятно, когда их остроты вызывают одобрительный смех.

Надеюсь, мое мнение о превосходстве мужчин в юморе не слишком заденет чувства феминисток. Я рассчитываю на разумную внегендерную объективность. Именно ее долгие годы требовала от меня профессия педагога. Я старалась изо всех сил, несмотря на преграды, главная из которых — несовпадение человеческих энергетических зарядов и амплитуд колебаний. Трудно быть объективной к тому, кто тебе физически и интеллектуально не симпатичен, с кем тебе не комфортно. Оглядываясь назад, я понимаю, что как преподавателю мне было легче оставаться непредвзятой. В профессиональной деятельности я в первую очередь оценивала не человеческие качества студентов, а их знания, в основном грамматики, с правилами которой, к счастью, спорить не было надобности в силу их незыблемости. Тем не менее в межличностных отношениях правила тоже существуют. Во времена моей юности они основывались на христианских ценностях. Сегодня в силу самых разных причин и обстоятельств не все хотят или могут их соблюдать. Возможно, в детстве они не читали поэму Маяковского «Что такое хорошо и что такое плохо», а в школе до их сведения не донесли содержание Кодекса строителя коммунизма. Он — кодекс — взял за основу все те же христианские заповеди.