Долгая дорога в страну возрастных изменений - Даншох Алиса - Страница 41

На одном из выступлений ансамбля Моисеева я увидела замечательную танцевальную сюиту про службу на флоте. Она называлась «День на корабле». Я сразу же провела аналогию с организацией повседневной жизни творческого коллектива — не затрапезного какого-нибудь, а выдающегося, как, например, БДТ или моисеевский театр танца. В сюите танцоры не только воссоздавали распорядок дня команды огромного судна, но и изображали работу механизмов машинного отделения, что привело зрителей и меня в неописуемый восторг. Настоящий и длительный успех возможен только при условии, что танцоры и актеры будут действовать как корабельная команда — четко и слаженно, а руководство не позволит сбиться с пути. Однако сбои в работе происходят у всех и повсюду, самые надежные механизмы выходят из строя, что уж говорить о человеческом факторе. Громкие скандалы никого не щадят, а творческие коллективы в особенности. Конечно, имена актеров широкой публике известны лучше, чем фамилии танцоров (даже Нуриева с Барышниковым знали далеко не все), оттого и шуму с разговорами вокруг них больше. Известно, что Товстоногов так и не простил Теняковой и Юрскому их отъезда в Москву. Измены Дорониной Георгий Александрович не забыл, но все же она оказалась единственной, кому он позволил переступить порог театра после расставания.

С Игорем Александровичем тему измен и побегов мы не обсуждали, говорили о вещах более приятных. Как-то я призналась, что уже не одно десятилетие состою в рядах его поклонниц и что во времена Советского Союза попасть на выступление возглавляемого им ансамбля было труднее, чем на премьеру в Большой театр. Коллектив редко бывал в Москве, потому что бесконечно бороздил просторы зарубежья, чтобы ни у кого и ни в одной стране мира не оставалось сомнений, что и «в области балета мы впереди планеты всей». К тому же гастроли моисеевцев существенно пополняли валютную государственную копилку.

Спасибо телевизору: если бы не его трансляции, мы бы и не узнали, как фантастически хорош народный танец, превращенный Игорем Александровичем в великое искусство. Пока был жив СССР, мы на седьмое ноября получали в подарок концерт в честь победы Великой Октябрьской революции. Без него, как и без салата «Оливье», немыслимо было праздничное застолье. И в программу представления, и в меню трапезы включались дорогие сердцу каждого творческие и кулинарные радости. Некоторые номера концертной программы пользовались не меньшим успехом, чем водочка с селедочкой, копченая колбаска, вареная картошечка, маринованные грибочки и тортик на десерт. Пропустив мимо ушей обязательную торжественную ораторию с чтением или пением подобающих случаю слов, мысленно поторопив исполнителей классического наследия, зрители с нетерпением, сравнимым с желанием выпить первую рюмку, ждали увеселительно-развлекательной части концерта. Отбор выступающих был строгим, идеологически выдержанным и в то же время учитывал предпочтения высокопоставленных лиц и даже народных масс. Участники ноябрьского шоу получали не только приличный гонорар, но и некие знаки госпрестижности, еще большую уверенность в завтрашнем творческом дне, а также гастрольный карт-бланш. Солисты Большого и Кировского театров, многочисленные ансамбли песен и плясок, оркестры народных инструментов, оперные и эстрадные певцы стояли в очередь на выступление 7 ноября. И только моисеевцам всегда давался зеленый свет для выхода на сцену главного праздника страны, если, конечно, в это время они были свободны от гастролей.

Возможно, имелось и другое объяснение: престижные концерты неоднократно режиссировались Игорем Александровичем. Наше правительство в лице Министерства культуры безгранично доверяло его профессионализму и безупречному вкусу, несмотря на полную и окончательную беспартийность хореографа. Ему не раз предлагали вступить в ряды передового отряда общества, но он отказывался, говорил, что верит в Бога и не хочет, чтобы его за это прорабатывали на собраниях. Мне показалось, что невступление в компартию объяснялось не только верой в Бога или серьезным увлечением восточными религиями — Игоря Александровича совершенно не интересовала политика. Он считал ее делом суетным, занятием для людей тщеславных. Он служил высокому искусству, про которое великий поэт сказал: «Служенье муз не терпит суеты». Думаю, если бы не ухудшение финансового положения ансамбля, он бы и не заметил, что социализм с человеческим лицом уступил место капитализму с нечеловеческой жаждой наживы. Безусловно, Моисеев знал некоторых руководителей нашей страны в лицо, не потому что читал газеты и смотрел новости, а потому, что они вручали ему в Кремле высокие государственные награды. После перемен в начале девяностых Игорь Александрович понятия не имел, что кроме коммунистов на политической арене появилась Дума, а в ней разные фракции, и что некоторые лидеры новоявленных партий время от времени проживают в Барвихе. Чаще других здесь бывали Жириновский и Зюганов. В популярности они друг другу не уступали, но вели себя по-разному. Зюганов душевно сливался с отдыхающими народными массами, а Владимир Вольфович всячески от них дистанцировался, лишь изредка являя свой лик на всеобщее обозрение.

Как-то вечером лидер либеральных демократов почтил своим присутствием наш беспартийный центр светской жизни, сиречь парадное крыльцо санатория. Мы, как обычно, расселись вокруг патриарха отечественной хореографии, который неожиданно показал нам простое и полезное упражнение по расслаблению нижних конечностей. Игорь Александрович сел на стол таким образом, чтобы его край оказался под коленками, и стал элегантно болтать в воздухе ногами. Все дамы пришли в восторг и немедленно повторили экзерсис, нисколько не смущаясь присутствием сидящего поодаль г-на Жириновского. Подобное пренебрежение к его персоне не обескуражило привыкшего ко всеобщему вниманию думского лидера. Он воспользовался мобильным телефоном, чтобы отдать невидимому помощнику короткий приказ. Буквально через минуту появился крепко сбитый мо́лодец в темном костюме и передал начальнику книгу, которая была незамедлительно подписана автором. Владимир Вольфович встал, подошел к Моисееву и торжественно объявил, что одаривает его своим очередным многостраничным трудом, призванным осчастливить человечество. Игорь Александрович принял подношение, повертел книгу в руках и сказал:

— Благодарствую.

Довольный собой, главный российский либеральный демократ удалился, а Моисеев недоуменно посмотрел ему вслед и спросил:

— А это кто?

Аполитичность Игоря Александровича и отсутствие партбилета тем не менее не вредили его репутации в верхних эшелонах власти. Очевидно, в личном деле Мастера особо подчеркивался успех поставленных им в начале тридцатых годов грандиозных физкультурных парадов на Красной площади. Говорили, что они заслужили похвалу тогдашнего главного и верховного человека Страны Советов. Надо отметить, что успешный режиссерский дебют круто изменил судьбу Игоря Моисеева. Талантливый, но невостребованный молодой солист классического балета покинул Большой театр и всецело отдал себя постановочной деятельности.

Я не удержалась и спросила Игоря Александровича, как он вообще попал в балет. Вместо объяснений он подарил мне свою книгу воспоминаний, в которой я нашла ответ. Оказалось, что после семнадцатого года семья собиралась перебраться во Францию, однако полное безденежье помешало осуществлению этого плана. Моисеевы остались в голодной и беспокойной Москве. Средств на продолжение обучения сына в гимназии не было, и, чтобы уберечь его от участия в уличных беспорядках и занять чем-нибудь, кроме чтения книг, родители посоветовали мальчику походить в балетную студию по соседству с домом. Игорь воспользовался советом, решив, что в дальнейшем ему пригодятся осанка и манеры держаться, которые дает танец. И он не ошибся, потому что и в 95 лет его спина все еще была прямой, а походка стремительной. Когда-то руководительница студии, которую посещал юный Моисеев, была балериной. Получая ежемесячно от ученика десять рублей и одно полено для обогрева танцкласса, она разглядела в подростке необыкновенные способности и отвела в балетную школу при Большом театре, куда его немедленно приняли. В то время Большой голодал и в прямом, и в переносном смысле. Однако если еду как-то удавалось достать, то одномоментно раздобыть равноценную замену уехавшим в эмиграцию солистам балета было никому не под силу. Приходилось в срочном порядке ковать новые кадры. Этим и занялись те, кто не покинул родину.