"Фантастика 2026-165". Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - "Аргус" - Страница 865

Мои слова звучали на фоне пения Майи Кристалинской — мы с дедом прослушали новую пластинку несколько раз. Дед сидел на диване, задумчиво смотрел мне в лицо. Он слушал меня внимательно, почти не перебивал — точно, как и моя жена Светлана в последние месяцы своей жизни. Я говорил бодро. Евгений Викторович то и дело кивал, улыбался. Моя сказка ему явно понравилась. Я сообщил деду Жене, что папа в начале тысяча девятьсот семьдесят пятого года станет счастливым обладателем нового автомобиля ВАЗ-2101 белого цвета. Описал, с каким удовольствием катался в том автомобиле Ромка. Рассказал, как я ездил с отцом рыбачить на Волгу. Будто настоящий рыбак расставлял руки в стороны, когда описывал деду Жене наш улов.

В без четверти семь Евгений Викторович спохватился и поспешил на кухню разогревать ужин. Я подошёл к балконной двери, потому что снова уловил в воздухе запах табачного дыма. В прошлой жизни я бросил курить только в пятьдесят лет — сделал себе подарок на юбилей (замучил кашель). На этот раз я избавился от сигарет сразу же, как только очутился в молодом теле. Сигарет не стало, а потребность в никотине никуда не исчезла — пару дней новой молодости я страдал от никотиновой ломки. Потребность в никотине чувствовал до сих пор. Вот только эти мучения не шли ни в какое сравнение с моими прежними болячками. Поэтому я относился к ним снисходительно, даже с иронией. Но к запаху табачного дыма всё ещё принюхивался, будто собака-ищейка.

Я вышел на балкон — курильщиков на соседних балконах не увидел. С высоты четвёртого этажа взглянул на всё ещё утопавший в зелени листвы город. Почувствовал прохладное дыхание ветра. Оно напомнило о том, что сейчас конец сентября, а не лето. А ещё напомнило о Санкт-Петербурге: мне всегда казалось, что в Питере порывы ветра и сквозняки были всегда и повсюду. Я пробежался глазами по окнам расположившихся через дорогу пятиэтажек, по кронам росших вдоль проезжей части тополей. Вспомнил, как раздражала меня эта картина тогда, в прошлой жизни (особенно, когда я учился в старших классах). Раньше я не мыслил своей жизни в «этом захолустье» — мечтал вырваться отсюда в «большой мир»: в Москву или в Ленинград. Своей цели добился.

Учился в Москве, попал при распределении после учёбы в Ленинград. Карабкался на «вершину жизни». Той вершиной для меня оказалась просторная квартира (с прекрасным видом из окна) в историческом центре Санкт-Петербурга, где я умер в обществе храпевшего на диване французского бульдога. Накопления остались в банке. За них, за машину и за квартиру схлестнутся в яростной схватке мои потомки: я сознательно не оставил завещание. С собой я унёс воспоминания. Среди которых были и приятные, и не очень. А ещё свой жизненный опыт, который сейчас подсказывал: город Красношахтинский ничем не хуже столиц, потому что именно здесь находилось то, чего я по собственной глупости и по воле судьбы лишился в прошлой жизни.

Я зажмурился: сквозь прореху в древесных ветвях на меня взглянуло солнце. Заблестели стёкла на окнах домов. Ветер снова метнул мне в лицо пропитанный запахом табачного дыма воздух. Я повертел головой — курильщиков снова не увидел. Зато заметил вдалеке за деревьями и домами дымящие трубы Красношахтинской ТЭЦ. Вспомнил, что в той же стороне находился химический завод. Машиностроительный завод расположился у противоположного края города. А вот мясокомбинат находился почти рядом с домом моего деда (сейчас он прятался за пятиэтажками). Красношахтинский — совсем не маленький промышленный город, районный центр. Тут даже есть институт, где учились сейчас многие мои бывшие одноклассники.

«Ромка бы тоже там учился, — подумал я. — Если бы…»

Мои размышления прервал голос младшего брата. Он прозвучал у меня за спиной, в квартире.

— Дед, я дома! — звонким голосом сообщил Ромка. — В девятнадцать часов ужин.

Во время ужина я расспросил Ромку об его учёбе в школе. Мои вопросы звучали дольше, чем ответы моего младшего брата. Чаще всего Ромка отвечал односложно: «да» или «нет». Лишь изредка его ответы выглядели, как полноценные предложения из трёх, а иногда даже из пяти слов — сегодня вечером Ромка был разговорчив. Он сообщил, что с учёбой у него проблем не было. Ответил, что в школе его никто не обижал (тогда, в Тольятти, он утверждал то же самое). Озвучил мне своё расписание уроков на первую четверть. Ответил «да» на вопрос, скучает ли он по маме и папе. Напомнил, что в «двадцать часов тридцать минут» по телевизору начнётся передача «Спокойной ночи, малыши!». После которой (в «двадцать один час») пора ложиться спать.

«Спокойной ночи, малыши!» я посмотрел вместе с Ромкой. В новой жизни это был первый раз, когда я по собственному желанию уселся около чёрно-белого экрана телевизора. В моей питерской квартире телевизор не включался со времён смерти жены Светланы — я предпочитал коротать вечера около монитора. Вчерашний выпуск «Спокойной ночи, малыши!» я пропустил. Потому что на просмотр этой телепередачи к нам привели пятилетнюю соседскую девчонку Юлю — дочь Веры Полушкиной. Ромка и Юля смотрели на «тётю Валю», сидя плечом к плечу. Я же в квартире соседки наблюдал за тем, как дед чинил старенький телевизор «Рекорд А», вздумавший забарахлить и едва не оставивший соседского ребёнка без просмотра любимой телепередачи.

Сегодня вечером Юля осталась дома — её место рядом с Ромкой занял я. На Хрюшу, Филю и тётю Валю я смотрел лишь постольку-поскольку. Меня больше интересовала Ромкина реакция на то, что показывали на экране. Потому что мой младший брат не прятал взгляд от телевизионных персонажей. Не стеснялся он во время телепередачи и улыбаться — Ромка выглядел радостным, счастливым. Я рассматривал его лицо и гнал от себя неприятные воспоминания из своего прошлого. Мультфильм я посмотрел. Вместе с Ромкой прослушал песню «Спят усталые игрушки», которая пока состояла лишь из двух куплетов (я неожиданно вспомнил, что третий куплет этой песни допишут в тысяча девятьсот восемьдесят втором году для создания «пластилиновой» заставки).

Ровно в девять часов мой младший брат улёгся спать. Я пожелал ему «спокойной ночи» и прикрыл дверь в его комнату. Вернулся в большую комнату — вместе с дедом прослушал программу «Время». В полдесятого на первом канале начался концерт. Мы прослушали выступления детского хора Всесоюзного радио и Центрального телевидения. Я посмотрел на почти тридцатилетнего Льва Лещенко, на Ольгу Воронец и пышноволосого Иосифа Кобзона, на Галину Ненашеву и Эдуарда Хиля. Лица некоторых артистов я будто бы видел в первый раз — их образы из прошлой жизни в моей памяти не сохранились. В финале концерта я отметил, что Майя Крсталинская на сцене концертного зала не появилась. Дед выключил телевизор и объявил, что пора спать.

Ночь я снова провёл на скрипучей раскладушке — дед Женя ещё вчера позаимствовал её у соседки. В свои семьдесят с хвостиком я бы на подобном ложе не уснул — уже к полуночи бы взвыл от болей в спине. Но сегодня я проспал до утра, как сурок. Не бегал ночью в туалет через каждый час, не вспоминал об обезболивающих таблетках. Даже не слышал, как храпел дед Женя (дед меня заранее предупредил, что храпит «как трактор»). Но вот выработавшейся в прошлой жизни привычке не изменил — проснулся точно в запланированное время: за две минуты до того, как задребезжал рядом с диваном деда Жени будильник. Я скрипнул пружинами раскладушки, свесил на пол босые ноги. Всё ещё помнил тот сон, который только что увидел.

Я усмехнулся, покачал головой.

Пробормотал:

— Приснится же такое…

Провёл ладонью по груди — убедился, что спал без футболки.

Футболку я увидел во сне. В том сне я стоял около огромного настенного зеркала в своей Питерской квартире. Вот только в отражении я видел себя не семидесяти шестилетним пенсионером. Из зеркала на меня смотрел Александр Медведев образца тысяча девятьсот семьдесят первого года: высокий, широкоплечий, с лохматой причёской (по нынешней моде волосы скрывали под собой уши). В том сне я выглядел так же, как и сейчас. С одним лишь исключением: на мне были серые брюки с расклешёнными штанинами и белая футболка — обычная одежда… если не считать яркого принта на футболке. Я как сейчас помнил: у моего отражения на груди была искажённая зеркалом надпись из двух слов: «Я» и «КГБ». Меду этими двумя словами на футболке красовалось красное сердечко.