"Фантастика 2026-165". Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - "Аргус" - Страница 858

В «задержке психического развития» моего брата обвиняли неоднократно. Это расстраивало маму. Я предложил, чтобы она показала этим обвинителям Ромкины рисунки. Потому что рисунки подтверждали: «задержки» не было — только «опережение». Я часто повторял маме, что «стандартных» людей не бывает. Одни писаются во сне, другие заикаются. Третьи — трусы и подлецы. Кто из них с «задержкой»? Мой младший брат всего лишь не любил общение, да не смотрел людям в глаза. Имел на это полное право. Разве это признак «задержки психического развития»? Зато он гениально рисовал, много читал, играл на гитаре и без труда осваивал математику.

Поначалу мой младший брат рисовал только иллюстрации к книгам. На чужие просьбы нарисовать «лошадь», «собаку» или «автомобиль» он реагировал неизменным «нет». Первый портрет он нарисовал в семилетнем возрасте. Тогда и появилась у него та самая «запретная» папка. В эту папку Ромка складывал портреты: рисунки, не имевшие никакого отношения к книгам. Не отвечал, кого именно нарисовал. Никому те рисунки не показывал. Закатывал истерику всякий раз, как только замечал, что в «запретную» папку совали свой любопытный нос я или родители. Подобного запрета на просмотр его иллюстраций к книгам никогда не было.

В Ромкину «запретную» папку я, разумеется, заглядывал неоднократно. Пока не убедился, что интересного там мало: почти никого из нарисованных Ромкой людей я не знал. Других знал, но не увидел в их изображениях ничего примечательного (о цифрах тогда не догадывался). Поэтому я быстро потерял к той папке интерес. Иллюстрации к книгам мне нравились больше, да и не нарывался лишний раз на «истерику» своего младшего брата. После Ромкиной смерти (в тысяча девятьсот девяносто втором году) я о запретной папке не вспомнил. Хотя самые интересные Ромкины иллюстрации повесил в деревянных рамках на стену в своей питерской квартире.

Ромка пошёл в первый класс, когда я уже окончил школу. В местный университет я не пошёл: тот не соответствовал моим амбициям. В МГУ с первой попытки не пробился. Целый год я отработал на химзаводе, развлекался с приятелями и следил за Ромкиной учёбой. В школе с моим младшим братом учились парни с нашего двора, которые его давно знали и помнили, чей он брат. Учителя меня тоже не забыли. Местные хулиганы не связывались с Медведем (так меня называли и в школе, и во дворе). Ромка никогда не жаловался. Но я через его одноклассников выяснил, что особых проблем у него в школе не возникло (хотя он не завёл там и друзей).

В классе Ромка был сам по себе. В нынешней его школе с этим давно смирились. С учёбой у него всё было в полном порядке: мой младший брат был одним из лучших учеников в классе. Был бы лучшим, если бы не устраивал время от времени «демарши». Ромка с малых лет придерживался в жизни чёткого расписания. Это был ещё один его «пунктик» (наряду с тем, что он не смотрел другим людям в глаза, не любил шум и, как выяснилось, побаивался высоты). Ромка жил по чёткому расписанию. Воспринимал негативно любые перемены. На дополнительные уроки (не стоявшие в расписании) он принципиально не ходил, как бы его ни уговаривали.

Ромкина жизнь подчинялась строгому графику. Он засыпал и просыпался в одно и то же время. В шесть часов пятнадцать минут он делал зарядку под звучавшую по радио передачу «Утренняя гимнастика». Строго по часам завтракал и точно в одно и то же время уходил в школу. Расписание уроков заучивал первого сентября — следовал ему вплоть до конца учебного года, с трудом (и далеко не сразу) привыкал к его изменениям. Обед, ужин, занятия во Дворце пионеров — всё это еженедельно проходило в одно и то же время. Любые изменения собственного графика Ромка встречал в штыки. К таким переменам мы его обычно готовили заранее.

Почти четверть часа я наблюдал за тем, как мой младший брат читал книгу. Ромку мой пристальный взгляд не отвлекал. Я смотрел, как Ромка шевелил губами и переворачивал страницы. Прислушивался к пению птиц за окном и к поскрипыванию паркета (это расхаживал по коридору из кухни в комнату и обратно дед Женя). Я увидел, как Ромка вдруг запрокинул голову — он точно к чему-то прислушался. Я улыбнулся. Потому что сообразил, что скоро произойдёт. Не ошибся: мой младший брат вложил между страницами закладку и отодвинул книгу к краю стола. Ромка достал из ящика стола альбомный лист, вооружился авторучкой.

В своё время я потратил много времени на уговоры брата: убеждал его рисовать карандашами, красками или же хотя бы шариковой ручкой (массовый переход на «шарик» у нас в городе случился в прошлом году, когда я вернулся из армии). Мне шариковые ручки понравились — Ромка их не оценил. До самой своей смерти мой младший брат неизменно рисовал только авторучками. Хотя шариковой ручкой он всё же пользовался в школе: в старших классах (когда учился в Тольятти). Вот и сейчас мой младший брат проверил заправку авторучки с металлическим пером. Улыбнулся, склонил голову и прочертил на бумаге первый штрих.

Рисовал Ромка неспешно — как и всегда. Выглядел он сосредоточенным, серьёзным. На каждую иллюстрацию он тратил почти час времени. Словно продумывал каждый последующий штрих. Я не помнил, чтобы Ромка не завершил хотя бы одну иллюстрацию. Он все свои рисунки доводил до финальной черты. Исключительно редко прерывался во время рисования. Словно пребывал всё это время в трансе (видел перед мысленным взором некую картинку, которую упорно переносил на бумагу?) Ромка чуть склонил на бок голову, закусил губу. Я беззвучно усмехнулся и встал с кресла — Ромка на мои движения не среагировал.

Дед Женя буквально минуту назад проследовал мимо двери Ромкиной комнаты на кухню.

Туда же пошёл и я.

Евгений Викторович сидел за столом, листал страницы тетради с описанием принципа работы литий-ионных аккумуляторов. При моём появлении он вскинул голову — узнал меня, кивнул.

— Рисует? — спросил дед Женя.

— Рисует, — ответил я.

Прикрыл кухонную дверь, уселся за стол напротив деда.

Спросил:

— Так что там с фотографиями?

Дед бросил взгляд на стену (словно взглянул на сидевшего за стеной Ромку). Вынул из-под стола чёрный конверт с фотографиями нарисованных моим младшим братом портретов. Положил их перед собой поверх моей тетради.

Взял из стопки одну и показал мне. Портрет молодого мужчины с широко открытыми глазами и большим ртом. Без сомнения, портрет выполнен Ромкиной рукой. На вид мужчина был не на много старше меня нынешнего.

— Узнаёшь? — тихим голосом спросил Евгений Викторович.

Я пожал плечами.

— Выглядит знакомым. Я точно видел его раньше. Но… не помню, кто это такой.

— Мой сосед, — пояснил дед Женя. — Покойный. Васька Полушкин из десятой квартиры.

Евгений Викторович протянул мне фотографию и всё так же тихо сказал:

— На циферки посмотри. Пятое апреля этого года. У Васьки сердце прихватило. В этот самый день. Его жена, Верка, прибежала тогда ко мне, вызвала скорую. В тот же день Васька и помер. Но эти циферки на его портрете тогда уже стояли.

Я отыскал взглядом спрятанные Ромкой между штрихами на портрете числа.

— Или вот, посмотри…

Дед Женя выудил из стопки другую фотографию: портрет женщины.

— Это Люська Кузякина из последнего подъезда, — сообщил он. — Почти год назад утопла на речке. С моста её толкнули. В шутку. А она не вынырнула, захлебнулась. В ту самую дату это случилось, которую проставил на рисунке наш Ромка.

Евгений Викторович похлопал ладонью по лежавшим рядом с чёрным конвертом фотографиям.

Сказал:

— Тут таких портретов больше двух десятков. Многих этих людей я не знаю. Но некоторых узнал. Кто-то уже помер. Другие ждут своего часа, как я. Ромка им всем даты расписал. Подождём, посмотрим. Только вряд ли твой брат ошибся.

— Подождём? — переспросил я.

Дед Женя развёл руками.

— Ну, а что нам остаётся? — сказал он. — Толку нам от тех Ромкиных чисел? Могилку заранее вырыть? К доктору я, конечно, схожу. Может, и подлатают мой мотор. А вот как быть с другими? Тут только цифры указаны.