Я вернулся. Дилогия (СИ) - Валериев Игорь - Страница 8

Хоккеем я болел лет с семи до, наверное, окончания службы на Байконуре. В милиции стало не до этого. А так я знал в то время все составы сборной СССР наизусть по годам. Вёл статистику. К этому меня отец приучил. Я вместе с ним рисовал таблицы Чемпионатов мира и Олимпиад. Старались не пропустить ни один хоккейный матч, транслируемый по телевизору. Болели, то есть орали перед телевизором до хрипоты. В голове осталось много сведений, особенно про игры с канадцами сохранилось.

Ну, да ладно. Тотализаторов сейчас нет, вернёмся к Михаилу Варнакову. Если коротко, то была. Тьфу, ты! Есть в горьковском «Торпедо» такие игроки, как Скворцов, Ковин и Варнаков, которых не только болельщики, но и специалисты признают уникальной тройкой нападения. И главная их уникальность в том, что почти всю карьеру будут играть за «Торпедо», а их в этом составе неоднократно вызывали, и будут вызывать в сборную СССР. Ни в одном провинциальном клубе советского хоккея такой тройки нападения больше не было.

В 1979 году это звено в составе хоккейного клуба «Крылья Советов» выезжало на турнир в Канаду. Из двадцати одной шайбы, забитой в матчах с канадцами, тринадцать были на счёте именно этой тройки. Потом они в составе сборной СССР играли на Кубке Вызова в том же 1979 году против таких канадских нападающих, как Бобби Кларк, Ги Лафлёр, Жильбер Перро. Ковин в решающем матче, который наша сборная выиграла со счётом шесть — ноль, забил четвертую шайбу.

А у меня тогда уже была клюшка самого Варнакова. И это ещё что… Клюшка Варнакова — это, конечно, круто. Но мне больше из горьковской тройки нравился Александр Скворцов. В ледовых сражениях у нас во дворе, я всегда объявлял себя номером 17, как у Скворцова и Харламова. И отец мне на шестнадцатилетние сделал шикарный подарок — клюшку «Союз», на которой расписались все члены команды «Торпедо». На крюке с пожеланием успехов, расписался сам Скворцов. Посмотреть на эту клюшку к нам домой приходили целыми делегациями даже совсем незнакомые ребята с других микрорайонов.

Как я потом узнал, тётя Валя Храброва преподавала в институте, где заочно учился Скворцов и Ковин. Их она и попросила организовать процесс сбора подписей от хоккеистов «Торпедо», передав купленную моим отцом новую и очень дорогую по тем временам клюшку «Союз». Теперь-то понимаю, чего только не сделает заочник за нормальную оценку на экзамене или зачёт, пускай он и олимпийский чемпион Зимней Олимпиады 1984 года в Сараево.

С Храбровыми мы дружили семьями, а с их дочерью учились в одном классе шесть или семь лет, пока та не перешла в другую школу Часто либо она с родителями — дядей Мишей и тётей Валей приходили в субботу вечером к нам в гости. Или мы дружным семейством шли на ужин к ним. Небольшое застолье, а потом рубились трое на трое в «Козла» или «Девятку».

Родители нас даже женихом с невестой называли, и серьёзно планировали поженить, а мы даже гуляли и в кино вместе ходили парой. Несколько раз помню, поцеловались. Но то ли в шестом, то ли в седьмом классе Наталья вместе со Светкой Рыбкиной ушла в сорок девятую школу. Они туда ходили на секцию спортивной гимнастики, имели хорошие результаты, и их переманили туда. Кстати, самых красивых девчонок в классе. После этого наши личные отношения и некоторая детская влюблённость с Натальей потихоньку сошла на «нет». Встречались дальше только семьями.

Ладно, с приятными воспоминаниями закончили и с одеждой примерно разобрались. Хотя, надо зарубочку в мозгах поставить. Бедновато, на мой взгляд. Или нет⁈ Не помню. Но, как вариант для разнообразия гардероба у меня есть тётя Настя, точнее бабушка Настя — родная сестра деда по отцовской линии, которая работает швеёй на фабрике «Маяк», и, насколько я помню, подрабатывает шитьём на дому. Так что можно будет подумать, что ей можно будет заказать. Главное ткань найти и деньги как-то заработать.

Я как бы за модой особенно не гнался, носил то, что родители покупали или, что от Сашки по наследству доставалось, опять же из моих воспоминаний, но после девятого класса помню пошиковал в приобретении очень-очень модной и дорогой одежды. Отработав на каникулах страду помощником комбайнёра или «соней», я заработал кучу денег — четыреста с хвостиком рублей. Много? Очень много для девятиклассника. Но, как мы впахивали!

С помощью деда по отцовской линии удалось попасть в экипаж к Сашке Люлину. Ему как бывшему войну — интернационалисту, награждённому медалями «За отвагу», «За боевые заслуги» и двумя афганскими медалями, дали тогда новенький комбайн «Нива» СК-5.

Работать начинали с рассветом, когда спадал туман, если он был, а так ещё звезды в небе горели. Перекусив, что было в тормозках, убирали хлеб до обеда, когда из колхоза на поле приезжала машина с термосами. Горячие щи на первое с большим куском мяса каждому, на второе, как правило, гречка с топлёным маслом и просто огромной котлетой. Горячий белый хлеб, который пекли в пекарни колхоза. Компот из сухофруктов. Ничего вкуснее ни до, ни после, я не ел. Потом часовой обеденный сон. И дальше уборка до ужина.

Ужинали и завтракали тем, что привозил из дома. Сашка отправлял меня часов в шесть вечера на его мотоцикле «Восход» в деревню. Я забирал собранные тормозки у себя и в его доме. После ужина часов в восемь вечера и небольшого отдыха работали до тех пор, пока в свете шести или семи фар от тракторов, которые Сашка установил на комбайне, было уже не видно, куда же мы едем по хлебному полю. Потом сон часа три-четыре. Сашка ночевал в кабине, а я залезал через люк в бункер и зарывался в зерно. Оно тёплое, почти горячее, зарылся и спишь.

До сих пор в памяти сохранился этот запах жнивья, зерна, соляры, раскалённого металла и ночного свежего воздуха. Раза три за пару недель, помню, попадались под комбайн зайцы. Сашка был опытным комбайнером, успевал остановить подачу, врубить реверс, и не перемолотая в фарш тушка зайца вылетала из жатки назад. А у нас на ужин была запечённая в глине зайчатина.

А почему помощника комбайнера или штурмана называли «соней». Так потому, что если комбайнер опытный, то штурман спит в скирде или в посадке. Не нужен он опытному. На помощника, как правило, сваливали организационно — хозяйственные вопросы. Привезти тормозки и организоватьзавтрак и ужин. Костёр развести, разогреть пищу, чай заварить. Самогона или браги тайно прикупить, так как во время страды спиртные напитки, даже пиво, в сельмаге не продавались. Стирку ежедневную организовать.

Страда по уборке хлебов — работа тяжёлая, утомительная и очень грязная. Пыль на тебе, не смотря на кабину, не говоря уже, если ты снаружи находишься, оседает просто слоями. Стираться и мыться лучше каждый день, а то чирьями от грязи можешь за неделю покрыться.

У Сашки была такая же, как у отца сорокалитровая, молочная фляга. В неё загружаешь грязную одежду в воду, чуть-чуть соляры нальёшь, настругаешь хозяйственного мыла, закупориваешь и ставишь между бункером и двиглом поближе к роевне. Там всё часов двенадцать и бултыхается. Температура у движка под сто градусов. Отмывалось все. Правда, к концу страды моя одежка в двух комплектах выцвела полностью.

Потом вечером сольёшь из фляги грязь, отожмёшь одежду, свяжешь в куль, прикрепишь к багажнику и едешь на Сашкином мотоцикле «Восход» к ближайшему колодцу или ручью. Прополощешь одежду, наберёшь в канистру чистой воды, съездив за нею пару раз и опять уже с чистой водой одежду в бак. А ночью развешаешь её в кабине, если дождь или на воздухе. С утра она сухая. А оставшейся водой ночью и утром умывались и обмывали всё тело, без разницы, какая погода на улице. С этим у Сашки было строго. Он и сам так делал и меня заставлял. С утра умылись, обмылись, грязную одежду в «стиралку», завтрак и на новый рабочий суточный круг.

Ещё запомнилось, как перегоняли комбайны с поля на поле. Машины гнали своим ходом. И вот представьте в один из перегонов, идёт по просёлочной дороге колонна из шести или восьми комбайнов, точно уже не помню. Жатка занимает всю дорогу из утрамбованного гравия. И тут сзади появляется жигуль, который начинает сигналить, требуя уступить дорогу. Мы тогда с Сашкой шли последними в колонне. Я ехал на бункере, и Люлин послал меня смотреть в щель между мотором и бункером, сколько правому, переднему колесу до обрыва обочины. Я орал сколько, а он прижался к самому краю обочины и пропустил торопыгу.