На эту и на ту набью тебе тату. Том 3 (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 19

Больше я его не видел и не слышал. Впрочем, мне оно было и не надо, его брошь по-прежнему была у меня, выручая в сложных ситуациях.

Например, она выручила меня в суде.

— Добрый день, Аристарх Павлович, — взял я трубку. — Внимательно слушаю вас.

— Здравствуй, Артём, — отозвался тот. — Я кое-что узнал, и думаю, тебе это тоже было бы интересно. Приглашаю вечером подъехать ко мне в гости.

— Могу поинтересоваться, по какому именно вопросу? — уточнил я.

— Я узнал, кто автор моей броши, — помедлив, сообщил Верещагин. — И вашего монокля.

Интересный поворот!

От автора: я сделал классный эскиз для татуировки Олега, но почему-то он отказывается прикрепляться. Поэтому он будет в дополнительных материалах.

И раз уж у меня тут сноска от автора, напоминаю, что я очень рад, что вы меня читаете!

Глава 8

Ведь так не бывает на свете, Чтоб были потеряны дети!

Я немного помолчал, обдумывая то, что только что услышал. Автор броши и монокля найден. Немыслимо!

— И вы решили сразу же сообщить эту информацию мне? — недоверчиво спросил я. — Как-то странно и благородно.

— У меня есть скрытый смысл, — ответил Верещагин. — Но всё это я хотел бы обсудить с вами лично. Так вы подъедете?

Любопытство во мне присутствовало всегда, так что тут даже вопроса такого не стояло.

— В семь вечера буду, — отозвался я. — До встречи.

Положил трубку, задумчиво посмотрел на проезжающие мимо машины. Тайна монокля и броши окажется чуть открыта. И это будоражило.

* * *

К семи вечера я подъехал на такси к особняку Верещагина. Как обычно, дворецкий встретил меня и проводил в кабинет Верещагина.

— Садись, Артём, — Верещагин указал на глубокое кресло. — Чаю? Или, может, чего покрепче?

— Нет, благодарю, — покачал я головой. — Давайте уже перейдём к делу.

— Как всегда уважаю твой подход, — хмыкнул он. — После той истории с поддельной картиной я, признаться, не находил себе места. Меня обвели вокруг пальца, как мальчишку, а я ведь полвека в этом деле. И знаешь, что меня выручило тогда?

— Нет, — пожал я плечами.

— Моё собственное расследование, — важно заявил Верещагин. — Я отдал тебе семейную реликвию, я разочаровался в своей картине. А потом решил узнать, а откуда вообще взялась брошь и монокль.

Странно, что до этого ему не приходило в голову это расследовать.

Верещагин поднялся, подошёл к шкафу и достал оттуда папку с бумагами.

— Я поднял свои связи, — продолжил он. — И вышел вот на что.

Он положил передо мной лист, копию старого документа.

— Это опись имущества одного петербургского антиквара. Конец девятнадцатого века, — пояснил Верещагин. — Смотри сюда.

Я склонился над листом. «Линза в оправе чёрнаго металла. Заколка серебряная съ камнемъ. Изделія Цеха. Не продавать. Возврату не подлежатъ».

Я перечитал ещё раз. «Линза». «Заколка». Монокль и брошь, это точно.

— Видишь? — спросил Верещагин. — «Изделия Цеха». И эта пометка «не продавать, возврату не подлежат».

Я молчал, разглядывая строки. В прошлой моей жизни я не раз видел, как составляли подобные описи.

— Что за Цех? — спросил я.

Верещагин откинулся в кресле, и пару секунд помолчал.

— Вот тут начинается самое интересное, — сказал он. — Цех — это закрытое общество. Братство ремесленников, передававших свои секреты из поколения в поколение. Но не простые. Они верили в нечто… особенное.

Он взял другой лист и зачитал:

— «Истинный мастер не просто режет по кости и плавит серебро. Он вкладывает в вещь намерение. И вещь эта служит владельцу не только телом, но и духом».

Верещагин опустил бумагу и посмотрел на меня.

— Для девятнадцатого века слова странные, — сказал он. — Я бы счёл их пустой романтикой. Однако…что-то же в моей броши было. И в твоём монокле, я уверен. Иначе ты бы так за него не держался.

Я молчал. Намерение, вложенное в вещь. Это ровно то, что делала Система. Она оценивала моё намерение, и наделяла татуировку свойством. И если те давние мастера понимали это уже тогда…

Это огромное знание, и это большой шаг к разгадке всего этого.

— Есть ещё кое-что, — сказал Верещагин. — В записях Цеха упоминается некий Первомастер. Имя его никому не известно. Говорят, он первым постиг то, о чём я тебе читал. Что любая вещь, сделанная с истинным намерением, может нести в себе отпечаток души создателя. И он научился этот отпечаток закреплять. Превращать ремесло в силу.

Я слушал, не перебивая. Получается, в этом мире тоже существовала некая магия? Просто работала она по-другому?

Но что же случилось потом?

— Перед смертью Первомастер создал несколько артефактов, — продолжал Верещагин. — Вложил в каждый из них часть своего дара. Их назвали Осколками. И считалось, что, собранные вместе, они открывают… полное знание.

— Какое знание? — спросил я.

— А вот этого я не знаю, — развёл руками Верещагин. — В бумагах этого не сказано. Но перечень предметов есть.

Он снова заглянул в опись.

— «Линза». «Заколка». И ещё несколько наименований. «Перстень». «Игла». «Зерцало». И что-то ещё.

Сколько же их, этих осколков? И где они теперь? В чьих-нибудь коллекциях, в антикварных лавках. И никто не знает, что держит в руках.

— Ученики Первомастера основали Цех, — сказал Верещагин. — Хранили Осколки, изучали их. И этот Цех существовал столетиями. Однако со временем выродился.

— Почему? — спросил я.

— Никто не знает, — ответил Аристарх Павлович. — Так или иначе, потомки Цеха перестали понимать, зачем хранят всё это. И Цех превратился в клуб коллекционеров. Они уже не верили в силу предметов.

Мёртвые вещи в руках тех, кто забыл, что они живые. Печальная судьба для столь великого замысла.

— А теперь, Артём, главное, — Верещагин подался вперёд. — Цех ещё существует.

Я приподнял бровь.

— Самое неожиданное, что я выяснил, — сказал он. — В Казани живёт человек, который называет себя хранителем Цеха. Старик, антиквар. Последний, кто помнит традицию, или один из последних. Сам я с ним не говорил, но мой знакомый коллекционер подтвердил, старик существует, он реален. И знает о предметах куда больше, чем готов рассказывать первому встречному.

Я молчал, обдумывая услышанное. Не спешил сразу же верить Верещагину. Уж больно гладко всё складывалось. Слишком охотно человек, с которым мы виделись от силы пару раз, делился со мной находками, своими догадками.

Просто так таким не делятся. И мне стоило понять, в чём интерес Аристарха Павловича.

Я опустил руку в карман пиджака и коснулся пальцами броши. Одновременно взял монокль.

«Анализ слабых звеньев».

Верещагин не лгал. Это я увидел сразу, намерения его были чисты. Он действительно хотел того, о чём говорил. Но всё было не просто так.

Кроме того, мне подсветилась одна из бумаг. Верещагин показал мне не всё. Что-то он придерживал. То ли не доверял до конца, то ли вёл свою игру. Это стоило держать в уме.

Я убрал руку из кармана.

— И чего же вы хотите от меня, Аристарх Павлович? — прямо спросил я. — Вы ведь не просто так всё это рассказываете. Не из любви к просвещению.

Верещагин усмехнулся.

— А ты прозорлив, — сказал он. — Что ж, изволь, скажу как есть. В тех бумагах, что я нашёл, упомянут ещё один артефакт. Перстень. И след его ведёт в Казань, к этому самому хранителю. Я хочу заполучить этот предмет в свою коллекцию.

— Так купите, — сказал я. — Вы человек небедный.

— В том-то и беда, что не продаётся, — вздохнул он. — Хранитель Цеха не торгует Осколками. Чтобы он вообще стал говорить о таких вещах, нужен особый человек. Носитель. Тот, у кого есть действующий артефакт. Тот, кого Цех признает за своего. А это ты, Артём, с моноклем и брошью. Ты ключ, который откроет мне дверь к старику.