Кровавая жатва (СИ) - Кита Никита - Страница 58

Миару проснулся позднее, но сходу пустился выполнять стандартный утренний ритуал. Сходив на горшок, он умылся, позавтракал, потренировался и присел за стол, восстанавливая дыхание после упражнений. Дальше ампутант жестами показал желание подняться на поверхность и проверить состояние развешанных под деревом, лиственных гирлянд. Коллективный разум знал, что с ними всё в порядке, но мастеру ведь будет виднее, верно?.. Кроме того, после разлуки жуколова с Халимой, Фёдору было жалко обоих пленников, оставшихся без нормального общения. Перерожденецу хотелось как-то облегчить их участь, покуда у заключённых не появятся новые соседи и сокамерники, поэтому он был не против выполнять их мелкие пожелания, по типу прогулки.

«С момента начала войны вся тюрьма у нас навсегда разделена на две секции.» — рассуждал человек — «В одной будут обитать гуманоиды, которые смогут контактировать с Миару. Этим существам теоретически будет известно расположение основного материнского гнезда. Пленникам из этой секции никоим образом нельзя взаимодействовать с рабами из секции, в которой проживает Халима и другие гуманоиды, что будут определены нами, как наши переговорщики, представители и делегаты. Потом, когда мы изучим язык, с этим станет попроще. Мы сможем затыкать рты любым говорунам, которые внезапно решат раскрыть посторонним конфиденциальную информацию о Рое.»

Хоть Халима и не спал, а страдал от похмелья, Миару вывели на поверхность таким образом, чтобы он ничего не увидел и не услышал. Наверху инвалид с протезом и костылями прошёлся на поводке до дерева, вокруг которого вчера прополол все сорняки. Под низкую густую крону он заполз, сидя на заднице, а оказавшись головой напротив гирлянд, стал разглядывать, щупать и нюхать табачные листочки. После этого Миару потрогал голую почву под собой и, сжав губы, утвердительно кивнул. Похоже его всё устраивало — курительная трава дегидрировалась правильно, в тени и в сухости.

Дальше одноногий мужчина посмотрел на сверлящего его взглядом слизевика. С измученным выражением на лице, он попросил отсоединить поводок и показал намерение побыть в редколесье возле бункера. Всё это было очевидно и без слов, лишь по его мимике и жестам. Фёдор удовлетворил прошение и подарил рабу сорок минут свободы. Миару воспользовался ими, чтобы валяться на травке и любоваться небесами.

По возвращению в камеру придворный столяр занялся резьбой по дереву, заканчивая поделки, над которыми он трудился уже не первый день. Всего три композиции представляли из себя маленькую лодочку с рыбаком и рыбкой, игрушечную четырёхколёсную повозку и здоровенную галеру с парусом, трюмом и скамьями для гребцов. Из всего этого Миару закончил только первое, однако остальное, судя по состоянию, должно быть готово уже сегодня.

Когда мастер уточнил, нужно ли делать множество вёсел для корабля и намекнул, что затребует за это отдельную плату, надсмотрщик убедительно повелел обойтись без них. Для определения названия гребного приспособления было достаточно изделия в единственном экземпляре, так что не обязательно тратить время на вырезку копии судна с полным набором оснащения.

Где-то в пол одиннадцатого Халима сполз со шконки и с очень разбитым, вялым видом побрёл приводить себя в порядок. Только в полдень он закончил все дела и похоже стал чувствовать себя получше. Вместо мучений на лице старца отражалась просто усталость, а движения его обрели твёрдость и плавность, хоть и оставались неторопливыми.

Медвежья Библия, которую Фёдор хотел подарить учителю, покамест летала вместе с прислужницей, что следила за налётчиками, перебившими траурную процессию. Заняться Халиме было особо нечем, поэтому в обед он вышел в центральный коридор. Около минуты учитель стоял у прохода в каморку Миару и прикладывал к слизевой перегородке ухо. Внутри закрытого помещения пожилой мужчина слышал какую-то возню — это надзиратель удерживал и приклеивал вырывающегося столяра. Затем старик направился в единственную открытую комнату, кроме его собственной, — учебную аудиторию. Всё же самым интересным занятием в бункере оставалась работа переводчика.

Жуки-тюремщики спокойно наблюдали, как вошедший гуманоид направился не к учительскому столу, а к стене залепленной множеством табличек и заставленной чередой фигурок. Взяв один из слизевых стикеров, Халима начал задумчиво разглядывать заметку сделанную Фёдором. Пальцами бокат трепетно коснулся камешков, добытых гусеницами из почвы, которые изображали человеческие буквы. Транскрипция, перевод… Знаток бокатианской письменности никогда не видел таких символов и не встречал народа, которому они могли принадлежать.

Вместе с силиконовой табличкой дед подошёл к стене, коей жуки пользовались очень редко. На ней располагалась таблица вмещающая человеческий алфавит, арабские цифры и знаки математических операций. Глядя то на заметку, то на бетонные клеточки с буквами, гуманоид находил и сопоставлял соответствующие символы. Все они имели значение для насекомоподобных, говорящих существ. Именно это и был язык бога, с которым общался Халима…

Потупив взгляд в пол, учитель долго молчал и не двигался. Ему требовалось время, чтобы повторно воспринять невероятное положение, в коем он очутился. Бог реален и он могущ — способен вытягивать умирающих из неразъёмных объятий смерти. Однако он не понимает речь тех, кто в него верует. И на плечи Халимы, уже в преклонном возрасте, неожиданно легла задача обучить бога языку смертных. Мужчина проживший долгую жизнь, наверняка считал, что этот мир ему уже абсолютно понятен. А что не понял, он смиренно принял, как необъяснимое и никому неведомое. Однако судьба внезапно подкинула новые сведения — столь поразительные, что они вряд ли укладывались в привычную картину мира. И теперь старику, видимо, предстояло переосмыслить множество выводов, которые он делал на протяжении жизни…

Из всей же этой ситуации, несмотря на рефлексию гуманоида, напрашивалось лишь одно логичное заключение. Дабы докопаться до истины, и Халиме в том числе, единственный верный путь, это продолжать обучать жуков словам. Только полноценно поговорив с богом, старик получит ответы на свои вопросы и узнает, что скрывала от него реальность все прежние годы.

«Когда ты умудрён огромным опытом, лишь познание неизведанного может пробудить в тебе подлинный интерес.» — подумал человек — «А Халима и сам по себе похож на того, кто всегда тянулся к знаниям…»

Начав двигаться, из своего положения учитель обернулся и посмотрел на железный серебристый стол. Жизни в запасе оставалось немного, так что не имело смысла медлить. За отведённый ему срок, до своей кончины Халима был обязан передать все необходимые знания Рою. От этого зависело буквально всё — судьба Фёдора, судьба Халимы, судьба всех живых существ населяющих этот мир. Без возможности поговорить, всё это будет уничтожено. Без возможности задать вопрос и получить ответ, все тайны останутся за закрытыми дверями.

По мере того как старик вполоборота смотрел на стол, его усталое выражение всё больше наполнялось чертами суровой сосредоточенности. В какой-то момент он сдвинулся с места и уверенно пошагал к рабочему месту, но, как выяснилось, не для того, чтобы поработать. Оставив стикер на бетонной трибуне, он направился к слизевику, который торчал под настенной таблицей в надежде, что дед решит поиграть. Однако, вместо получения задания от Роя, Халима кажется хотел обратиться к говорящему жуку с каким-то делом.

Остановившись перед чёрным носатым насекомым, бокат указал на него пальцем и задал вопрос:

— Ли мирх?

— Ли? — тут же переспросил жук, повторив то слово, которое он не понимал.

Халима насупился, отрицательно помотал головой и промолвил слегка возмущённо:

— Ири, ир вай.

При этом он указал кистью на себя, в район грудной клетки и, как бы отрицательно, помахал ещё и кистью.

Затем старик вновь указал пальцем на надзирателя и протяжно повторил неизвестное слово:

— Ли-и-и.

Фёдор не спешил с выводами, и к тому же это звучание показалось ему знакомым. Он решил включить дурачка.