Полиция нравов (СИ) - Выборнов Наиль Эдуардович - Страница 52

— Бабушка! Бабушка! Стой! Подожди меня!

Вот тут уж я не мог не усмехнуться. А потом вошел в магазин.

Он оказался очень маленьким, и было совсем уж тесно. Стеллажи стояли близко друг к другу, так, что двум людям разойтись было бы затруднительно. Слева — консервы, и я сразу увидел пусть и незнакомые этикетки, но вполне себе знакомые продукты. Килька в томате, сайра, шпроты. Рядом была маленькая пирамидка из банок с тушенкой. Не металлических, а обычных таких банок с крышками, литровых будто, в них огурцы закатывают еще.

Справа была бакалея — мешки с крупой, среди которых я сразу нашел знакомые мне целлофановые пакеты с острыми коричневыми зернами. Гречка. Да, реально гречка.

Прошел мимо морозильника и увидел за его стеклянной витриной какие-то котлеты замороженные, еще что-то и пельмени. Неровные такие, разных размеров и однозначно не заводские. Скорее всего, хозяева магазина или еще кто-то лепят их руками, а потом продают. Но они были расфасованы в полиэтиленовые пакеты. Рядом была бумажка, написанная от руки: один фунт, три доллара пятьдесят.

За прилавком оказался мужчина лет шестидесяти, невысокий, плотный такой. Его седые волосы были зачесаны назад, нос с горбинкой, на котором примостились очки круглые. Он читал газету, и я успел заметить, что напечатана она была кириллицей.

— Добрый вечер, — сказал я по-русски, сам подумав, как глупо буду выглядеть, если он на самом деле американец.

— Добрый, — ответил он, посмотрел на меня внимательнее и спросил. — В первый раз у нас?

— Да, — подтвердил я.

— Откуда?

— Москва.

Он кивнул с видом человека, который не очень-то удивился. Но похоже, что заинтересовался.

— И давно вы в Америке?

— Несколько лет, — ответил я.

— Работаете?

— Полиция, — кивнул я.

Он помолчал секунду, а потом усмехнулся:

— Ну надо же. В первый раз вижу нашего в ихней полиции, — он так и сказал: «ихней». — Меня Аркадий зовут. Аркадий Моисеевич.

— Майк, — представился я по-привычке американизированной версией своего имени, а потом поправился. — Михаил.

— Михаил, значит, — он усмехнулся. — Русский?

— Русский, русский.

— Это редкость, — он улыбнулся. — Район называют русским, а русских тут на самом деле не так уж много. А вы не отсюда, почти всех местных я знаю, они часто ко мне ходят.

— Да, — подтвердил я. — Я живу в Карсоне. Решил посмотреть, что в русском районе, может быть купить чего.

— Смотрите, — кивнул он. — Не стесняйтесь, спрашивайте, если что. У нас тут все привычное нашему человеку есть. Вон, гречка, вы ее в другом месте не найдете. Пакеты по фунту и по три, лучше-таки взять три, дешевле выходит.

Я отошел назад, взял пакет на три фунта, повертел. Да, обычная гречка, привычная такая. Сварить ее, чтобы вся вода впиталась, кинуть немного маслица сливочного, пока горячая, и можно есть. Само по себе уже блюдо, даже добавлять ничего не надо.

— Вы слушаете новости из дома? — спросил Аркадий Моисеевич, сняв очки и протерев их стекла краем фартука.

— Не особо, — я покачал головой.

— Там сейчас интересно, — сказал он. — Горбачев ездит, съезд собирает, депутаты говорят разное. Что-то в следующем году будет, но неизвестно что.

— Да, — кивнул я. — Что-то точно будет.

На самом деле я-то как раз прекрасно знал, что будет. Союз развалится, будет какое-то непонятное СНГ, которое неясно, что означает, потому что никакого содружества на самом деле нет, а все страны ведут свою независимую политику. При этом все строят строго национальные государства, кроме России, где объявили многонационалочку. Будут гражданские войны в регионах, где живут национальные меньшинства, которые захотят суверенитета. Но их никто не признает, в отличие от той же Югославии, которая продержится немногим дольше.

— Один приехали или с семьей? — спросил он.

— Один, — покачал я головой. — Женился уже здесь, двое детей, но они в Вашингтоне.

— Родственники там остались?

— Да.

У Соко родители живы. Надо, кстати, написать им, что ли, хотя не знаю, что. Это не мой отец и не моя мать. А если увидимся, они-то точно сразу раскусят, что в теле их сына на самом деле живет совсем другой человек.

— Бывает. У меня племянник в Израиле, мы с сестрой тут, а мать так и осталась в Одессе. Иногда списываемся. Скоро, наверное, придется ехать на похороны. А перевезти ее не получилось.

Я взял пельмени, целый пакет. Потом еще банку шпрот. Нашел пачку грузинского чая, который непонятно, откуда тут взялся. Я его не пил в прошлой жизни ни разу, но тут другого не оказалось.

У дальней стены стоял небольшой стеллаж с бутылками. Армянский коньяк, грузинское вино, наливки, явно домашние — как их тут вообще продают? В другое время можно было бы проверить лицензию на алкоголь, но мне не хотелось, понравился мне еврей-продавец. И две марки водки — одна, естественно, «Столичная», которую тут продавали и называли просто «Столи», и еще одна марка, которой я не знал, с этикеткой на русском.

Я взял бутылку «Столичной», сам не знаю, зачем. Я почти не пью, но это такой привет с Родины будет.

— Хороший выбор, — сказал Аркадий Моисеевич из-за прилавка. — «Столичная» — она и в Африке «Столичная».

— Это точно, — ответил я и подошел к кассе, выложил все на прилавок.

Аркадий Моисеевич принялся пробивать и укладывать все в бумажный пакет — новомодных полиэтиленовых тут не было.

— Тридцать долларов, — сказал он.

Да уж, недешево даже за привет с Родины. Ну так только бутылка водки двенадцать долларов, гречка за три. И пачка чая за два с половиной. Но я все равно достал деньги и положил их на прилавок. Забрал пакет.

— Приезжайте еще, — сказал он. — Наши из других районов часто приезжают. Соскучишься по своему — хочешь не хочешь, а приедешь.

— Да, — кивнул я. — Думаю, приеду.

— Если хотите, приезжайте в эту субботу. Мы собираемся небольшой компанией, будем чай пить, с соседями. Ну или просто так заходите, я здесь каждый день.

— Спасибо.

— Бывайте, Михаил, — попрощался он.

— Бывайте, Аркадий Моисеевич.

Я вышел из магазина, сел в «Крайслер», забросил пакет на заднее сиденье. Водку было видно даже через бумагу — горлышко торчало. Я посмотрел на нее, потом завел мотор и поехал домой.

Уже успело стемнеть. Сентябрь брал свое, темнело раньше. Скоро и зима. Увижу калифорнийскую зиму, будет интересно, наверное. Но морозов, пожалуй, не ожидается.

Мысли о Стиве наконец-то удалось выбросить из головы, но теперь в голову почему-то лезла мысль о матери этого Аркадия Моисеевича. Не в плохом смысле, но ей сейчас под восемьдесят уже, и он спокойно говорит, что ему придется ехать на похороны. Хотя как, если он из страны наверняка попросту сбежал?

Ехал я по прямой, не особо торопясь, вел аккуратно. Проехал почти через весь город, повернул на шоссе, ведущее к Карсону, потом еще немного и увидел…

Я даже глазам не особо поверил.

Метрах в сорока впереди на обочине сидела женщина. Даже не сидела, а полулежала, опираясь спиной на фонарный столб. Темные волосы, светлое платье, и даже на скорости в сорок миль в час я понял, что с ней что-то не так. Сбросил газ, но все равно проехал чуть дальше. Врубил заднюю передачу, подъехал вплотную, остановился и вышел.

Обошел машину, двинулся к ней. Она услышала меня и подняла голову. Лицо у нее было разбито — рассечение над бровью, нос опухший, верхняя губа треснута, а правый глаз заплыл. Вечернее платье, совершенно неуместное для обочины шоссе и этого района в целом, оказалось изорвано, местами в крови.

Лет двадцать, может двадцать пять, белая. Она смотрела на меня снизу вверх и не двигалась.

— Мэм, — сказал я спокойно, присаживаясь на корточки перед ней, чтобы рассмотреть поближе. — Все в порядке?

Это дурацкое «Are you OK?» вырвалось из меня само собой. Прямо как в песне у Майкла Джексона, которая вышла два года назад. Глупый вопрос на самом деле, тут же отчетливо видно, что все ни хрена не в порядке.