АдвокатЪ 3 (СИ) - Фишер Саша - Страница 29

По-хорошему, чтобы быть уверенным, что все пройдет гладко, мне нужно нести эти документы самому. Однако тогда пришлось бы начинать завтрашнее утро с визита к нотариусу для оформления доверенности. И дело даже не в том, что это расходы или потери времени. Но этот ход накрепко свяжет меня с этим делом. Мне пока нельзя этого допускать. Мне не нужно, чтобы Сычев с «кукловодами» раньше времени узнали, что это именно я развалил их дело со страховкой. Со стороны это должно выглядеть как осечка. Неприятное стечение обстоятельств. Викентий отправил телеграмму, до Рыбацкой слободы дошли слухи, Варвара Никаноровна ожидаемо возмутилась… Глядя на нее и ее сынишку, я понимал, что есть немалый риск, что она оробеет в присутственном месте и все напутает. Но придется на него пойти, если я хочу довести это дело до конца.

Когда я выбрался из Рыбацкой слободы, то первым делом остановился у колодца, чтобы отмыть сапоги от тамошней грязи.

«Теперь у меня есть, о чем рассказать доктору, — подумал я. — Пожалуй, история даже достаточно хороша, чтобы он мог ее записать и отправить в какую-нибудь из губернских газет как детективную новеллу».

Завтра Варвара Никаноровна подаст документы, и за дело возьмется судебный следователь. Даже если к делу этому отнесутся без должного рвения, то информация о нем появится в официальных бумагах. Страховые общества в любом времени не очень рады расставаться с деньгами, так что прежде чем выплачивать страховку, возьмутся проверять поданные документы. Я не знаю точно, каким образом они оформили выплату на этого их Мазурина, но наличие процесса о том, что опознание проведено неверно, явно притормозит это дело.

«Так что быстро получить деньги у них никак не получится, — подумал я. — Так что Морозову нашему придется придумать себе другой источник дохода, чтобы продемонстрировать столичный размах и роскошь…»

Я посмотрел на часы на башне. Стрелки показывали четверть четвертого. Являться к доктору в приемное время — не самая лучшая идея, значит по дороге я успею зайти к Глафире Никитичне, чтобы узнать, получилось ли у нее составить беседу с дворником.

Дверь открыла сама хозяйка. Вид у неё был торжествующий и слегка заговорщицкий.

— Аркадий Ильич! Проходите скорее, — радостно заговорила она. — Все сладилось в точности, как вы говорили.

Она провела меня не в парадную гостиную, а в свою небольшую, но светлую комнату при кухне, где обычно пила чай. У окна, выходившего прямо во двор, уже сидел сухонький человечек в аккуратном, но поношенном сюртуке и пенсне на шнурке. При моём появлении он встал и коротко, по-учительски, поклонился.

— А вот и господин Семенов, — представила его Глафира Никитична. — Тимофей Ильич, учитель словесности из второго этажа. Он тот самый сосед, что слышал весь разговор с Кузьмичем. Я его попросила быть свидетелем, как вы и советовали. Он человек благородный, не откажется.

Тимофей Ильич снял пенсне и протёр его платком.

— Именно так. Слышал собственными ушами, как дворник требовал денег и грозил донести. Если понадобится, готов подтвердить под присягой.

— Превосходно, — я кивнул и улыбнулся. — Теперь показывайте бумагу.

Глафира Никитична достала из заветного ларчика сложенный вдвое лист. Я развернул его. Почерк у Кузьмича был корявый, ученический, но разборчивый. Он писал: «Я, нижеподписавшийся крестьянин такой-то, сим удостоверяю, что никаких претензий к жиличке дома такой-то не имею и обязуюсь не чинить ей препятствий в проживании, а также готов способствовать в прописке оной…» Стояла подпись и криво намалёванный крестик.

— Ошибок-то сколько! — фыркнула хозяйка.

— Тем лучше, — сказал я. — Это исключает всякое сомнение в авторстве. А вексель?

— Вексель он забрал себе, за пазуху сунул, — она усмехнулась. — Думает, небось, что в кармане у него теперь мои десять рублей лежат.

— Вот и чудесно. Теперь, Глафира Никитична, Тимофей Ильич, — я понизил голос и оглянулся на окно. — Настало время второго акта. Кузьмич сейчас где?

— Где же ему быть — на дворе дрова колет. Я нарочно ему велела сегодня с утра полную поленницу наколоть, чтобы никуда не отлучался. Слышите? — она кивнула на окно.

И правда, с улицы доносились мерные, глухие удары топора — тук… тук… тук…

— Окно приоткрыто? Замечательно. — Я подошёл к подоконнику, нарочно распахнул створку пошире, словно для воздуха, и уселся за хозяйкин обеденный стол, достав лист бумаги и чернильницу. — Теперь, сударыня, слушайте внимательно и не пугайтесь того, что я буду говорить. Вы, Тимофей Ильич, тоже, будьте добры, подтверждайте громко, если я спрошу. Говорить буду так, словно выступаю в суде. А вы, Глафира Никитична, изображайте волнение и ужас как можно натуральнее. Наш спектакль рассчитан на одного-единственного зрителя, который сейчас орудует топором за окном.

Я откашлялся и начал — громко, отчётливо, каждое слово впечатывая в весенний воздух:

— Итак, Глафира Никитична, я внимательнейшим образом изучил ваше дело. Имею честь сообщить вам, что действия дворника Терентия Кузьмича подпадают под действие статьи тысяча шестьсот тридцать пятой Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. Это вымогательство. А вымогательство, сопряженное с угрозой доноса о мнимом или действительном преступлении, есть преступление тяжкое. Слышите ли вы меня, сударыня?

— Слышу, батюшка, слышу, — запричитала Глафира Никитична, и я едва не рассмеялся, так натурально она изобразила испуганную старушку. — Ах, страсти-то какие…

— То ли еще будет, — я повысил голос. — Статья сия предусматривает наказание в виде лишения всех особенных, лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ, и ссылку в Сибирь на поселение! Если же суд признает, что вымогательство сопровождалось насилием или угрозами жизни, а угрозы доноса, сударыня, суд может посчитать таковыми, то наказание возрастает до каторжных работ на срок от четырех до шести лет. Вы понимаете, что это значит?

Удары топора за окном вдруг стали реже. Я заметил краем глаза, как во дворе замерла фигура в засученных рукавах.

— Это значит, Глафира Никитична, — продолжил я зловеще, — что ваш дворник будет лишен всего имущества, всех прав состояния, его могут высечь плетьми на этапе, затем погрузить в арестантский вагон и отправить по Владимирскому тракту в места, откуда не возвращаются. Семья его останется нищей. Дети, если они есть, пойдут по миру с волчьим билетом. Вот что ждет шантажиста.

— Господи помилуй, — прошептала хозяйка уже почти искренне. Тимофей Ильич со значением крякнул.

Я обмакнул перо в чернильницу и, скрипя по бумаге, начал демонстративно выводить буквы.

— Я прямо сейчас, при вас, составляю официальную жалобу господину прокурору окружного суда. Пишу: «Его высокоблагородию господину прокурору Заволжского окружного суда от вдовы купеческой Глафиры Ильиничны Лалетиной… Жалоба. Имею честь донести до сведения Вашего высокоблагородия, что крестьянин Терентий Кузьмич Быков, состоящий дворником при означенном доме, на протяжении длительного времени вымогал у меня денежные суммы, угрожая в случае отказа донести полиции о якобы незаконно проживающей в доме девице…»

За окном послышался стук упавшего топора.

— Далее, — вещал я, — прилагаю к жалобе вещественное доказательство: собственноручную расписку дворника Быкова, в коей он признает факт знакомства с вышеуказанной девицей и обязуется за плату скрывать ее проживание. Свидетелем преступного сговора выступает господин Семенов, учитель словесности, лицо неподкупное и уважаемое в городе. Он слышал разговор и готов подтвердить всё под присягой. Вы подтверждаете, Тимофей Ильич?

— Подтверждаю! — рявкнул учитель, да так громко, что у меня даже перо дрогнуло. — Собственными ушами слышал, как он требовал серебром!

— Превосходно, — продолжил я, не понижая голоса. — Прилагаю также вексель на десять рублей, собственноручно взятый у госпожи Лалетиной в обмен на преступное молчание. Таким образом, улики налицо. Я ходатайствую о немедленном аресте Быкова Терентия, дабы пресечь его преступную деятельность и предотвратить возможное запугивание свидетелей…