АдвокатЪ 3 (СИ) - Фишер Саша - Страница 23

Никита нажал на ручку, и мы скользнули внутрь.

Будуар встретил нас густым, удушливым теплом и запахом духов. В камине догорали угли, отбрасывая багровые отблески на обитую шелком мебель. Ширма с китайскими цаплями, туалетный столик с батареей хрустальных флаконов, огромная кровать под балдахином — все это было погружено в колеблющийся полумрак. Единственная свеча горела перед зеркалом, но ее слабого света хватало, чтобы различать очертания предметов.

«Вы такой проказник, Сережа…» — вспомнил я, задержавшись взглядом на кровати.

Никита быстро осмотрелся. Смежная дверь в гостиную Сычева была закрыта. Из-за нее доносился теперь уже более отчетливый разговор, хотя слова пока сливались в неразборчивый гул.

— Сюда, — прошептал Никита, указывая на тяжелую бархатную портьеру в углу. — Тут нас не увидят, даже если она зайдет переодеться. А слышно будет отлично — дверь старая, с зазором в полпальца.

Он отдернул бархат и отпрянул.

Вжавшись в угол и прикрыв ладонью рот, в нише стояла девушка.

Мерцающий свет свечи бросал темные тени на ее лицо. Убрав руку, она тихо ахнула, переводя испуганный взгляд то на меня, то на Никиту.

И в этот момент я ее узнал.

Это была та самая девушка, которую я видел выходящей из пролетки вместе с Морозовым у подворья на Марьином спуске.

Это была Анна Голенева.

Глава 10

Я приложил палец к губам. Несколько секунд Анна смотрела на меня почти бездумным испуганным взглядом. Она снова закрыла рот ладошкой, потом в глазах ее мелькнуло узнавание.

— Мы поместимся здесь и втроем, — прошептал я, практически за руку втянув Никиту за бархатную портьеру. Анна тут же схватила меня за руку, и ее подрагивающие пальцы сжали мои.

— Господин Сычев, я ведь в Петербурге поручился, что к апрельскому освидетельствованию трассы… всё будет просто, — отчетливо раздался незнакомый скрипучий голос. — Апрель уже наступил, а простота всё та же, что и в прошлом годе. Мне-с это не по нутру.

— Ипполит Платонович, вы же не первый год знаете наши волжские обычаи, — это уже голос Сычева. Звучит подобострастно, но как будто с усмешкой. — Дело самое простое, но требует, как хорошая рыба, чтобы чешую вовремя почистили. Прежний-то хозяин той земли, помните, как упрямился? А теперь всё само пошло… в нужном направлении. Осталось только формальность соблюсти.

— Формальность эта, батенька, стоит государственного интереса, — снова тот же незнакомый голос. — И субсидия, высочайше одобренная, — не кошелек, который можно переложить из кармана в карман без шума. Меня спросят: готов ли доступ? А ежели юный господин, владелец той дачи, вдруг заупрямится, как покойный родитель? Что я тогда отвечу?

— А кто же его спросит? — рассмеялся Сычев. — Юный господин нынче весь в долгах и в расстроенных чувствах, опекун ему сочувствует, имение к концу апреля будет передано в управление надежным людям. И «вдруг» никакого не случится. Мы с вами знаем, наследник подписывает, не читая. К двадцать пятому числу, Бог даст, земля будет свободна для любых изысканий. И для любых субсидий тоже.

— Мне доносят, что мальчишка, в сущности, одинок. Имение по бумагам — убыток, так? — за стеной заскрипели половицы, будто гость принялся нервно расхаживать по комнате.

— Бумаги чисты, как апрельский лёд на Волге. Какая тут прибыль, когда имение без хозяйского глаза? — а это зазвучал чувственный голос Дарьи.

— То-то и оно, — раздался звон стекла о стекло. — Опекун, я слыхал, — ваш человек?

— Ипполит Платонович, зачем нам слова, которые могут кому-то послышаться? — вкрадчиво проговорил Сычев. — Просто скажу, опекун — человек благоразумный и понимает, что ветка должна пройти именно здесь. И что живому человеку шум поднимать не с руки, когда дело уже решено.

— Вы знаете мое условие! — резко проговорил незнакомец. — К концу апреля. Не позднее двадцать восьмого. Если к тому дню я не смогу телеграфировать в министерство, что последнее препятствие снято, ни о какой субсидии речи быть не может. И я умываю руки. Риск колоссальный. С меня могут спросить за… непредвиденные происшествия с прошлым владельцем. Я надеюсь, никакой неосторожности не было?

— Какие происшествия, помилуйте! — снова этот подобострастный смех Сычева. — Волга весной — дело непредсказуемое. Тот несчастный случай все решил без нашей помощи. А молодому наследнику мы поможем спокойно вступить в права. Вы, главное, держите сметы наготове и субсидию не задержите, когда время придет. Чиновник ваш, я полагаю, лично заинтересован?

— О моем интересе оставим, — недовольным тоном проговорил незнакомец. — Я, сударь, служу государству, а государство убытков не терпит. Срок — двадцать восьмое апреля. И ни днем позже.

— Клянусь вам, уже двадцать пятого все бумаги будут подписаны, — горячо заверил Сычев. — Можете не волноваться, государство наше никаких убытков не потерпит.

— Ипполит Платонович, позвольте, я за вами поухаживаю, — раздался шелест юбок, снова звон стекла о стекло.

— Да, вот еще что, — снова заговорил тот, кого называли Ипполитом Платоновичем. — Надеюсь, когда Его Высокопревосходительство прибудет в Заволжск, господин Морозов сумеет оказать ему достойный прием. Господин действительный статский советник весьма искушен, знаете ли…

— О, даже не сомневайтесь, — заверил Сычев.

— Господин Морозов устроит все с таким размахом, что даже в Петербурге будут завидовать, — добавила Дарья.

Все трое рассмеялись. Ипполит Платонович смеялся сухо, будто соблюдая формальный этикет. Сычев — слегка нервно, даже как будто с истерическими нотками. Дарья — заразительно, словно приглашая всех присоединиться к ее веселью.

Пальцы Анны снова сжали мои. Я повернулся к ней. Лица ее в темноте почти не было видно. Она склонилась к самому моему уху и почти неслышно прошептала:

— Надо уходить…

Я коснулся плеча Никиты, который стоял, как изваяние. Он вздрогнул. Я жестом показал в сторону выхода.

Тот кивнул, соглашаясь. Бархат предательски зашуршал, и Никите пришлось на мгновение замереть, придерживая тяжелую ткань рукой, чтобы она не качнулась. В будуаре было по-прежнему темно, только свеча у зеркала оплывала восковой лужицей. Дверь на черную лестницу находилась в противоположном конце комнаты, за туалетным столиком.

За дверью раздался звук отодвигаемых стульев.

— Какая, однако изумительная архитектура у этой гостиницы, — сказал Ипполит Платонович. — От такой провинции определенно не ждешь подобных жемчужин. Дарья Павловна, вы говорили, что ваш нумер смежный. Может быть, проведете для меня маленькую экскурсию?

— О, с превеликим удовольствием! — чувственно и волнующе отозвалась Дарья.

— Что ж, идите, — с пониманием рассмеялся Сычев. — А я пока велю подать еще коньяку и кофе. И распоряжусь насчет экипажа к одиннадцати.

В гостиной раздались шаги — мягкие, шуршащие Дарьи и тяжелые, с прискрипом столичного гостя. Они направлялись к смежной двери.

Медлить было нельзя. Шаги приближались, до двери оставалось каких-нибудь пять шагов, не больше.

Никита двигался первым, на цыпочках, балансируя руками. Он обогнул ширму с цаплями так плавно, что не задел ни одной складки шелка. Мы с Анной следовали за ним.

За смежной дверью лязгнула ручка. Дверь приоткрылась на вершок, и в щель просунулась рука Дарьи с канделябром на две свечи, она хотела осветить будуар, прежде чем войти.

— Темнотища-то какая, — произнесла она капризно. — Любаша вечно забывает зажечь лампу.

Никита нырнул за туалетный столик, Мы с Анной замерли, прижавшись друг к другу за ширмой, сливаясь с тенью резного комода. Канделябр в руке Дарьи качнулся. Свет мазнул по портьере, по кровати, по краю ширмы.

— Сейчас-сейчас, — проворковала Дарья. — Подойдите сюда, ко мне, Ипполит Платонович…

Раздался шелест юбок, тихий смех и звук долгого поцелуя.

Я посмотрел на Никиту. Лицо его было белым, как мел, он прижался к полу и не шевелился. Надо было действовать сейчас!