АдвокатЪ 3 (СИ) - Фишер Саша - Страница 2

Он нервно рассмеялся. Смех прозвучал слишком высоко и сорвался в кашель.

— Ты только не думай, что я прошу тебя одобрить это. Я знаю, ты всегда был чистоплюем. Но и ты пойми, сидя под пятой опекуна, ты ничего не изменишь. А я меняю. Пусть медленно, пусть через грязь, но я двигаюсь к цели. И эти двое… они просто жирный керосин для нашего пламени.

Глаза Никиты фанатично блестели. Он смотрел на меня с такой яростной надеждой, словно хотел увидеть в моем лице что-то. Не одобрение даже.

Прощение? Щеголеватый анархист Никита сейчас пытался выторговать у Аркаши его прощение?

Сейчас бы как нельзя более кстати пригодилась память Аркаши. Хоть какой-то намек или тень его былой эмоции. Но после тарелки наваристого супа и трех вкуснейших расстегаев прежний Аркаша не подавал из глубины сознания никаких знаков.

Слушая пламенные речи Никиты, я пришел к выводу, что Сергей Аполлонович в его отношении был прав. От подобных людей действительно лучше держаться подальше. Нет необходимости досконально выяснять, что именно случилось в гимназии, нынешняя ситуация прозрачна и так. Никита хочет возобновить былую дружбу. И даже не просто хочет, а жаждет.

Если руководствоваться здравым смыслом, для меня это не очень хороший вариант развития событий. Потому что у меня нет никакого желания примыкать к каким-либо политическим течениям, особенно тем, которые кружат юные головы, заставляя таких вот, как Никита, влезать в самые что ни на есть грязные дела. И все во имя свободы…

Однако грубо оборвать его и уйти — тоже нерациональное решение. «Кукловоды» явно подобрали к нему подходящий «ключик». Значит он может послужить той ниточкой, которой я смогу воспользоваться, чтобы размотать этот «змеиный клубок» так, чтобы ни одна гадюка из него не уползла в тень.

Никита расценил мое молчание как осуждение, и взгляд его стал тревожным. Он снова подался вперед. Но не успел он открыть рот, чтобы что-то сказать, я заговорил.

— Знаешь, Никита — я придал голосу философски-глубокомысленные интонации — Когда мы сидели на том чердаке, я смотрел на тебя и думал: «Этот человек будет либо святым, либо дьяволом». Ты и сейчас такой же. Абсолютный. Не терпящий полумер.

Я сделал паузу и рассеянно посмотрел на часы на стене. Четверть седьмого. Пора было уже заканчивать нашу встречу. Но уйти следовало так, чтобы Никита ни в коем случае не решил, что я хочу от него отделаться.

— Ты блестящий тактик, Никита, — продолжил я. — Твой план с досье на Сычева — это сильно, этого Лаврентьев с его пирожками бы точно не придумал. Возможно, впервые в жизни ты играешь свою игру, а не чужую. И я… я рад, что ты меня нашел. Правда рад.

Я похлопал Никиту по плечу и подмигнул. На лице его появилось облегчение, твердо сжатые губы расслабились и сложились в слабую улыбку.

— Послушай, Аркадий… — начал он.

— Нет, подожди, — перебил я. — Тебе ни в коем случае нельзя попадаться возле моего дома. Если мой опекун хотя бы заподозрит, что мы виделись, он будет в ярости. Я сам тебя найду. На неделе. Договорились?

Я протянул ему руку. Он дернулся, словно хотел схватить ее сразу же, но сдержался, выдержал образ. И ответил на рукопожатие неспешно, как будто с ленцой.

— И спасибо за обед, — сказал я. — Следующее угощение за мной.

Я похлопал его по плечу и направился к выходу.

На улице, глотнув сырого весеннего воздуха, я перевел дух.

«В интересную ситуацию вы угодили, Аркадий Ильич!» — весело подумал я. После победы вдовы на суде ко мне переменились буквально все. Сергей Аполлонович затеял процесс о признании меня дееспособным.

Павел Ефимович принялся перевербовывать помощником в свою несуществующую пока контору, Сычев распахнул дружеские объятия и начал мазать елеем. Теперь вот еще Никита… Которого я видел впервые, но интуиция мне подсказывала, что расстались Аркаша с Никитой вовсе не задушевными друзьями.

Словно пока я был на суде, все они сошлись за столом переговоров и единогласно вынесли решение с этого момента начать Аркаше льстить, засыпать комплиментами, в общем, добро причинять и ласкам подвергать.

Но вот договаривались ли они?

Никита прямым текстом сказал, что ведет свою игру. И он, скорее всего, не лжет.

А что Сергей Аполлонович? Сычев отдал ему указание «сменить пластинку» и он выполняет? Или тоже ведет какую-то свою игру?

Пока я этого не знаю. Но непременно выясню!

Пронзительный ветер с Волги напомнил мне, что все еще не май-месяц, и размышлять, стоя на улице — это так себе идея. Так что я ускорил шаг и двинулся в сторону Рябиновой улицы. Встреча с новым-старым приятелем и внезапно воспылавшие ко мне нежными чувствами «кукловоды» вовсе не заставили меня отказаться от моих планов.

Дом исправника Коростылева стоял на углу Рябиновой и Малой Садовой. Двухэтажный, с облупившейся штукатуркой, но все еще крепкий, как и положено дому, где квартирует власть.

Но взгляд всякого прохожего, а теперь и мой, неизменно упирался в крышу. Там, на коньке, вертелся знаменитый флюгер. Это был не жестяной петух и не стрела с розой ветров, а вырезанный из толстого кровельного железа ангел с трубой. Замысел, очевидно, был в том, чтобы ангел возвещал направление ветра. Однако исполнитель, видимо, не рассчитал веса, и фигура просела в пояснице, отчего ангел сложился в непристойной позе, напоминая подвыпившего мастерового, который пытается заглянуть в собственную печную трубу.

Стучать в парадную дверь значило нарваться на горничную, а то и на самого Коростылева, чего мне совершенно не хотелось. По слухам, исправник терпеть не мог сутяг и письмоводителей, считая нас крючкотворами.

В окне флигеля на первом этаже горел свет. Я подошел ближе, стараясь не ступать в грязные, разбитые колеи, и подобрал с земли горсть мелких, смерзшихся комьев щебня. Осторожно, чтобы не выбить стекло, я бросил один камешек в раму.

Тишина. Только флюгер наверху скрипнул, поворачиваясь к востоку.

Я бросил второй.

За мутным, засиженным мухами еще с прошлого лета стеклом мелькнула тень. Стукнул шпингалет, и створка со скрежетом отворилась внутрь.

— Это ты, — сказал он без удивления, но и без тени радушия. — А я уж думал, вы, по обыкновению вашего брата-стряпчего, забыл дорогу.

— Я же обещал, — я стряхнул с рук прилипшую грязь. — Суд окончен. И вот я здесь.

— Давай ко мне, — после паузы, сказал Митяй. — Только осторожно, лестница крутая. У меня тут не парадные покои.

Я прошел в комнату. Пахло кислым хлебом и сыростью. Обстановка была казенная, убогая: железная койка, застеленная солдатским одеялом, конторка у окна, заваленная бумагами, этажерка с «Сводом законов» и томиком Писарева. На столе чадила лампа без абажура.

— Что кривишься? — с вызовом спросил Митяй. — Хоромы не угодили?

— Это ты у меня еще не был, — фыркнул я.

— Так, ты вот что… В прошлый раз туману какого-то нагнал, что, мол, права не имеешь разглашать, и все такое, — хмуро глядя на меня проговорил он. — А сейчас что? Что-то поменялось?

— Так суд прошел, а дело осталось, — ответил я и прямо посмотрел Митяю в лицо.

— Слышал я уже про твой суд, — буркнул Митяй. — И как вдова Кузнецова на смех подняла, и как приказчика Дулина арестовали, и как ты грудью вдову защищать кинулся. Все управление до вечера только об этом и говорило.

— Значит мне не придется пересказывать, — усмехнулся я.

Митяй был напряжен и насторожен. И в отличие от всех предыдущих моих собеседников, вовсе не спешил источать мед и распахивать объятия.

Что было вполне оправданно, ведь я для ни слова ему пока что не сказал.

— Карты на стол? — первым предложил я.

— А как же дело вдовы? — губы Митяя скривились в горькой усмешке. — Или когда дело закрыто, секреты можно и выбалтывать?

— Речь пойдет не о ней, — качнул головой я. — А о неких шулерах и расписках, которые карточные долги в настоящие превращают.

— Прямо как в бульварном романе, — усмехнулся Митяй.