АдвокатЪ 3 (СИ) - Фишер Саша - Страница 14

В углу, у окна, заботливо занавешенного кружевным тюлем, стоял тот самый фикус. Его большие лакированные листья чуть поникли в ожидании воды. На подоконнике грелись в последних лучах солнца горшки с геранью.

— Вот, — тихо проговорила Глафира Никитична, указывая на фикус. — Этот — главный страдалец. А на кухне ещё душистая герань, её тоже балуйте. Лейку возьмите там же.

Сама она осталась стоять на пороге, цепко приглядывая за мной. Я одобрительно хмыкнул. Отличная квартирная хозяйка у Александра Сергеевича, настоящий цербер. Мало того, что дом содержит в идеальном порядке, так еще и не доверяет слепо.

— А что за Кузьмич такой вам проблемы устраивает? — спросил я, наклоняя изящный носик медной лейки над кадкой с фикусом.

— Дело-то такое… совестливое, — поморщилась Глафира Никитична. — И стыдно говорить, и боязно.

— Мы с Александром Сергеевичем в одной конторе работаем, — сказал я. — Не из болтливых, знаете ли.

— Ох… — засмущалась хозяйка. — Хотела я с этим вопросом к Александру Сергеевичу подойти, да все решиться не могла. А тут вот оно как получилось…

— Если вопрос юридический, может я смогу помочь? — спросил я.

Она тяжело вздохнула и присела на краешек стула в прихожей Александра Сергеевича, словно в пустой квартире ей было спокойнее говорить.

— Есть у меня крестница, Анюта. Девушка тихая, работящая, дочь моей покойной подруги. Приехала она ко мне прошлой осенью из нашего же уезда, из деревни, погостить да по хозяйству помочь. Да только в деревне той у нее никого не осталось — изба сгорела, родня кто помер, кто спился. Ну я и оставила ее у себя. Живет она в каморке при кухне, шьет, за мной ухаживает. Золото, а не девица.

Глафира Никитична перешла на шепот, хотя в квартире никого не было:

— Да только вид на жительство у нее просрочился, да так и остался. Уж я и в полицию не заявила, и в мещанскую управу не прописала. Боялась, что привяжутся, вышлют ее по этапу обратно в уезд, а там — голодная смерть. Думала, улажу по-тихому, а вышло боком.

Глаза ее сверкнули гневом, смешанным с бессилием.

— Кузьмич, собака, пронюхал. Он ведь, по должности своей, должен за паспортами следить. Увидел Анюту, когда она к колодцу ходила, прицепился: «Чья такая? В домовой книге не значится!» А потом пришел ко мне в дворницкую и прямо говорит: «Глафира Никитична, я человек подневольный, должен о беспачпортной особе в участок донести. Но ежели ваша милость пожелает, могу и прикрыть грех. Только услуга за услугу».

Она сжала губы в нитку.

— Сперва требовал рубль в месяц серебром. Я платила. Теперь мало ему. Говорит: «Пускай Анюта за меня белье стирает и в дворницкой пол моет, а не то прямо завтра в участок пойду». Вы понимаете? Девушку с чистой репутацией — в дворницкую, где вечно пьяные мужики ошиваются! Да ее имя в один миг по всей улице ославят. Это не прислуга, это поругание какое-то. А отказать боюсь: донесет, окаянный. У меня дом, репутация, дело всей жизни. Меня же саму за укрывательство оштрафуют, а Анюту — по пересыльным тюрьмам.

Она умоляюще посмотрела на меня, словно ища опору.

— Может, есть какая управа на этого лихоимца? Неужели закон только на его стороне? И как мне теперь быть с Анютой, чтобы и ее не погубить, и самой под суд не пойти? Посоветуйте, Христа ради.

— Прежде всего, Глафира Никитична, — я присел на край подоконника в кухне Александра Сергеевича, — поймите главное: Кузьмич вас не столько силой закона стращает, сколько вашим страхом перед законом. А на деле он ступил на путь, который карается куда строже вашего укрывательства.

Хозяйка слушала, затаив дыхание.

— Смотрите, что выходит, — продолжил я. — Статья уложения о наказаниях, если не ошибаюсь, сто шестьдесят третья, говорит о вымогательстве. Кузьмич, угрожая донести о мнимом или действительном правонарушении, вымогает у вас деньги, а теперь — личные услуги от девушки. Это уже не административный проступок, а уголовное преступление. Причем доказанное.

— Как же его докажешь, голубчик? — всплеснула она руками. — Он ведь, аспид, всё один на один говорит, в дворницкой, без свидетелей. Моё слово против его.

— Вот здесь-то и нужна маленькая комедия, — я улыбнулся. — Мы разыграем её в два хода. Первый ход: обезвредить дворника. Второй: легализовать Анюту.

Я наклонился ближе:

— Сегодня вечером, когда Кузьмич явится за ответом, скажите ему так: «Кузьмич, я подумала. Твоя правда — девушка беспаспортная, мне от позора не уйти. Давай решим миром. Только платить тебе каждый месяц наличными мне несподручно. Давай я тебе расписку дам, что должна тебе, скажем, десять рублей серебром. По ней ты всегда сможешь с меня взыскать, как вексель. А ты за это напишешь мне встречную бумагу — что претензий к моей жилице не имеешь и обязуешься способствовать её прописке».

Елизавета Прохоровна ахнула:

— Да как же я ему вексель выдам, ещё и заплачу!

— Не заплатите ни копейки, — успокоил я. — Как только у вас на руках окажется его расписка о согласии на прописку Анюты, вы, не мешкая, идёте не в полицейский участок, а прямиком к мировому судье. Или, ещё лучше, к господину частному приставу — ведь вы уважаемая домовладелица, вас там примут. Предъявите его расписку, которая будет прямым доказательством того, что он, во-первых, знал о беспаспортной, а во-вторых, обещал покрывать её за плату. Тут же заявите, что он вымогал у вас деньги под угрозой доноса, а теперь принуждает девицу к услугам. И главное: скажите, что явились сами, чистосердечно, и готовы понести законную ответственность за недосмотр с пропиской, но не можете более терпеть шантажа.

Я сделал паузу.

— Понимаете, Глафира Никитична? Вы превращаетесь из нарушительницы в жертву и ценную свидетельницу. Приставу куда выгоднее накрыть вымогателя, чем гонять сироту. Против Кузьмича возбудят дело по уголовной статье, и он мигом окажется под арестом. Ему будет уже не до Анюты. А вы тем временем, с этой же распиской, подадите в мещанскую управу прошение о выдаче Анне нового вида на жительство: мол, проживает у меня в услужении, прежний паспорт утерян при пожаре, женщина одинокая. Штраф за просрочку — несколько копеек, я сам вам составлю прошение на гербовой бумаге, чтобы было чин-чином. Пристав, видя вашу лояльность, даст ход.

— А если Кузьмич не согласится на расписку? — с сомнением спросила она.

— Тогда ещё проще. Вы скажете ему: «Ну как знаешь. Тогда я сама завтра же иду в участок и заявляю, что дворник моего дома требует с меня плату за молчание. А свидетели — жильцы, они твои угрозы слыхали». Только уверенно скажите. Он струсит. Вымогателю свидетели — нож острый. И вот увидите: он придёт к вам мириться.

Глафира Никитична вдруг просветлела лицом. В её глазах блеснули слезы облегчения.

— И просто, и мудро, — сказала она. — И закону не противно. Говорила же я, что Александр Сергеевич с хорошими людьми работает.

— Только одно условие, — добавил я серьёзно. — При разговоре с дворником дверь оставьте приотворённой. В прихожей пусть стоит Анюта или кто из доверенных жильцов. Мало ли что… Но теперь вы уже не одна.

Я вернул лейку на место, снова вышел в прихожую и окинул прощальным взглядом жилище Александра Сергеевича. Квартира была удивительно приятная. И строгий порядок, и трогательный домашний уют. потолок с лепниной, широкая голландская печь в изразцах цвета топлёного молока, окно, выходящее на спокойную улицу. Все здесь дышало тем особенным, основательным покоем, который давал вечерами тот самый отдых уму и телу, которого мне сейчас изрядно не доставало.

Глафира Никитична заметила мою заминку и, будучи женщиной чуткой, истолковала ее по-своему.

— Залюбовались? — она улыбнулась, и ее строгое лицо стало совсем домашним. — Хороша квартирка, что говорить. Александр Сергеич ее уж пятый год снимает и, даст Бог, ещё столько же проживет.

— Хороша, — кивнул я и повернулся к ней. — Глафира Никитична, а позвольте полюбопытствовать, почём нынче такие хоромы? Если не секрет, конечно.