Ювелиръ. 1812. Париж (СИ) - Гросов Виктор - Страница 61

Дождавшись, пока я переварю услышанное, она припечатала:

— На этот раз сделайте то, о чем вас попросили.

Схалтурить я не боялся, в качестве своей работы нисколько не сомневался. Просто весь арсенал гостя из двадцать первого века Жозефина жестко отсекла: эпатажные выходки, хитрости, удовольствие наблюдать, как местная публика ломает голову. Оставались металл, камни, руки и голова — словом, голая профессия.

— Что за украшение? — поинтересовался я.

— Если согласитесь, завтра обсудим, но я рада буду и вашим предложениям, коль они будут.

— А если откажусь?

— Значит, найду другого мастера.

Она сказала это совершенно лишенным драматизма тоном. Я медленно поднялся. Хмель бил в голову, побитое тело требовало закончить сегодняшний день, а с ответом меня никто не гнал.

— У меня есть время до утра?

Она удивленно посмотрела на меня, видимо, не рассчитывала на столь скорый ответ.

— До утра.

Пожелав императрице доброй ночи, я вышел в коридор и медленно направился к своей комнате.

Отказаться было проще всего. Пальцы после полицейских ремней только-только начали сгибаться, мастерская находилась под надзором, да и Ренар явно не закрыл мое дело. К тому же изрядно бесило само условие, профессионально связавшее мне руки во всех любимых местах.

Уже на лестнице я живо представил Жозефину в одном из ее строгих темных платьев и невольно прикинул, какой камень там смотрелся бы лучше. Пролетом ниже уже мысленно выгибал форму оправы.

Вслух я еще ничего ей не обещал, хотя, похоже, эта формальность волновала только меня.

У дверей своей комнаты я уже знал ответ: утром соглашусь. После этих пыток строить из себя оскорбленную гордость не хотелось. Жозефина вытащила меня из каталажки просто потому, что сочла это правильным, отказавшись привязывать свое заступничество к заказу. Значит, должок придется отдавать иначе — сделать вещь, с которой она не захочет расставаться.

Избавление от сюртука с помощью слуги превратилось в пытку: левую руку приходилось жать к ребрам, отбитое плечо саднило даже от прикосновения рубахи. Опустошив стакан воды, я повалился на кровать. После допросов с пристрастием, явления генерала Толстого и хмельного вечера организм просил об отключке.

Честно выделив ему на это минут десять, я снова уставился в потолок.

Перед внутренним взором маячила Жозефина. Я вспоминал ее образ, высокая прическа, открытая линия шеи, блики свечей на коже. Прямо над ее волосами уже прорисовывалась тонкая дуга бриллиантов. Валяться дальше не имело смысла.

Я зажег пару свечей. Придерживать бумагу левой рукой было неудобно, пришлось придавить край листа тяжелой книгой. Несколько проверочных линий показали, что пальцы, слава Богу, слушаются, и вскоре я уже работал всерьез.

Механические секреты, политические шпильки и прочие фокусы, сделавшие мне имя, отпадали. Даже саламандры попали в черный список. Отличные условия. Раз заказчица требует классики, обойдемся и так. В моем распоряжении собственный опыт.

Начал я с диадемы — для девятнадцатого века идеи абсолютно банальной. Местные ювелиры собирают такие вещи превосходно, а в каких-то сугубо ручных техниках наверняка дадут мне фору; строить из себя Прометея с зажигалкой я не собирался. Мое преимущество крылось в другом. За плечами осталась целая жизнь, в которой вещь строили под конкретное лицо, посадку головы и вырез платья, температуру света и даже дистанцию до зрителя. Местные мастера тоже чувствовали эти закономерности, я же привык учитывать их все сразу.

Я набросал схематичный контур, овал лица, линию роста волос, посадку глаз. По бокам легли два крупных камня. Небольшая поправка — чуть выше.

Салон. Жозефина поворачивается к собеседнику. Пламя свечи справа ловит грань бриллианта на виске. Миллиметр движения — вспыхивает соседний камень. Если правильно рассчитать интервалы, зритель с пары шагов перестанет вычленять отдельные минералы, и вспышки сольются для него в единый сияющий нимб над прической. Металл пойдет только на каркас. Демонстрировать публике золотые лапки оправы ни к чему.

Набросав еще россыпь точек, я отодвинул чертеж. Перебор. Диадема потяжелела, приобретя вид «дорохо-бохато-скушна», и половину пришлось стереть.

В прошлой жизни мне с лихвой хватило ходячих витрин, когда публика оценивала бюджет изделия, каратность и только в конце замечала саму женщину. Сейчас надо было заставить камни работать на Жозефину, чтобы хозяйка не превратилась в бархатную подставку для бриллиантов.

С серьгами разобрался быстрее. Длинные подвески сразу отправились в утиль, при небольшом росте и тонкой шее массивные капли утяжелят лицо, визуально потянув его вниз. В работу пошел аккуратный солитер у мочки и два камня поменьше под ним. Обычное шарнирное соединение обеспечит нужную подвижность, при каждом кивке нижние бриллианты будут менять угол, улавливая свет. В этом любой подмастерье в Париже разберется, думаю, что является плюсом.

Колье заставило попотеть. Парадный вариант пришлось перечеркнуть почти сразу: на бумаге смотрелось роскошно, однако носить всё это предстоит живому человеку. Вспомнился крой ее вечерних платьев с открытыми плечами. Центральный камень ушел ниже, к самой яремной впадине, потянув за собой расходящуюся к ключицам линию более мелких минералов.

Отодвинув эскиз на край стола, я мысленно поместил Жозефину в бальный зал. Крупная вспышка на груди первой захватывает внимание, затем бриллиантовая дорожка ведет взгляд вверх, к лицу, где в игру вступают серьги, а над ними — диадема.

Захотелось немедленно проверить игру света вживую. Я поднес лист к свечам, меняя угол наклона, и через секунду уже усмехался над собственной глупостью: чернила на бумаге не заискрились, хоть ты в трубочку его сверни. Пришлось вернуться на стул.

За час непрерывной работы плечо одеревенело. Размяв ноги хождением из угла в угол и прикончив остатки воды, я снова уселся. Винный туман в голове рассеялся, а когда перо предательски выскользнуло из непослушных пальцев, пришлось устало поднять его и чертить дальше.

Наступил черед материалов, и тут обнаружилась главная засада эпохи.

В двадцать первом веке ювелирный дом просто разослал бы дилерам требования к нужным камням и терпеливо собирал подходящий комплект. Здесь такой фокус не пройдет. Старинная ручная огранка всегда плясала от сохранения массы сырья, поэтому два камня одинакового веса могли выглядеть дальними родственниками. Один вытянут бочонком, второй стремится к квадрату, у третьего завалена площадка, четвертый желтит, зато при вечернем освещении выдает сумасшедшую игру.

О точных допусках можно было забыть, в лучшем случае передо мной вывалят содержимое фамильных шкатулок и предложат собирать комплект из того, что есть. И эта мысль вызвала острый приступ профессионального азарта.

Самый чистый и крупный пойдет в центр колье, вытянутые камни лягут ближе к ключицам, поддерживая изгиб формы. Угловатые огранки пригодятся для жесткой линии диадемы, теплые оттенки придется группировать, чтобы одинокий желтоватый бриллиант не смотрелся грязным пятном на фоне снежной белизны соседей.

Если императрица откроет доступ к своим запасам, работы хватит за глаза. Наверняка в ее сундуках пылятся устаревшие гарнитуры, пустить которые на слом не составит труда. Плюс парижские торговцы. При должной сноровке управляющий сможет пустить слух по знакомым домам, вдруг кто-то согласится хотя бы показать интересные экземпляры. Скупать всю Францию никто не собирался, такие бюджеты не потянет даже Жозефина. Зато ее имя откроет двери.

Прикинув итоговую каратность, я тихо присвистнул. Диадема сожрет десятка два солидных камней и приличную горсть обсыпки, колье потянет еще больше. На этом фоне серьги выглядели студенческой поделкой.

Перо снова зашуршало по бумаге. Я детализировал касты, размечал места под крупные камни, выводил плавный переход к мелкой россыпи. Вернувшись к диадеме, вычеркнул еще два бриллианта. Роскошь этого гарнитура должна строиться на точной геометрии.