Ювелиръ. 1812. Париж (СИ) - Гросов Виктор - Страница 58

— Доктор, начну заваливаться — ловите. Пока не надо.

— Как бы поздно не было, — проворчал он.

По коридору пришлось красться, после каждого шага пережидая головокружение. Оглянуться на допросную не подмывало.

Ну ее к лешему. Насмотрелся.

Особенно паршиво было без трости. На лестнице я вцепился правой рукой в перила, левую прижал к ребрам. Каждая ступень отзывалась в плече.

На улице уже смеркалось. Жозефина с Вателем ждали возле крыльца.

После кабинетной вони холодный воздух шарахнул по лицу. Я остановился и втянул его полной грудью.

И стоял, глупо улыбаясь.

Я был на улице. Никто не требовал ответа, никто не тянулся к ремням. На мостовой орал извозчик, женщина собирала лотки, мимо прошел мужик с каким-то свертком под мышкой. Обычный вечер. Ему глубоко плевать на мои неприятности.

В экипаж Жозефины я забрался своими силами. Кое-как, со второй попытки, зато без помощников.

Она устроилась напротив. Кучер тронул лошадей, и первые несколько минут мы ехали молча. За окном проплывали улицы. Отпускало паршиво, рывками: то хотелось ржать, то вырубиться, то проверить, не скачет ли кто-нибудь следом.

— Ваше Величество, — хрипло сказал я. — Спасибо.

Жозефина посмотрела на меня.

— Я обещала узнать, как вы. Мне ничего толком не ответили. Спустя пару дней тоже. Пришлось ехать самой.

Вот так, без пафоса и счета за спасение. Просто объяснила.

Я уже открыл рот, собираясь добавить еще что-нибудь, и вовремя его закрыл.

Не надо портить. Остаток пути проехали молча. Правую ладонь я положил на колено и по очереди сводил большой палец с остальными. Дрожь понемногу стихала.

Когда показались знакомые силуэты Мальмезона, я обрадовался им. Забавная штука жизнь: еще пару дней назад дворец казался золотой клеткой. После полицейского кресла он казался домом.

У крыльца кучер осадил лошадей. Вылезал я долго, прижав левую руку к груди и чуть не споткнувшись на подножке. И все-таки встал на землю своими ногами.

У входа полегчало.

Всё. Отбился.

Дорвавшись до своей комнаты, первым делом потребовал еды. Увязавшийся следом лекарь опять вознамерился мучить плечо, однако я так уставился на поднос с бульоном, хлебом и холодным мясом, что эскулап благоразумно отступил.

После застенков Ренара обычная стряпня шла за пищу богов. Ложку держал двумя пальцами, стараясь не расплескать бульон: средний то и дело мелко подрагивал.

Доктор это тоже заметил.

— Пощадите кисть хотя бы до утра, господин ювелир.

— Есть ли что щадить.

Он тяжело вздохнул и занялся повязкой.

Утолив первый голод, я позволил стянуть с себя рубаху. На запястьях уже темнели широкие браслеты от ремней, левая рука выше груди почти не поднималась.

Плевать, сейчас меня интересовала правая кисть.

— Дайте иглу, — хрипло попросил я.

— Зачем?

— Нитку вдеть.

Врач скептически свел брови.

— Вы же ювелир.

— Побуду портным сегодня.

Слуга принес швейную шкатулку, я выудил самую тонкую иглу, отхватил кусок темной нити и упер локти в столешницу.

Первая попытка ушла мимо ушка. Мысленно обложив матом весь французский сыск, выдохнул и прицелился снова.

Есть. Протащил нитку. Скрутил крохотный узел, подцепил ногтями, распустил. Потом повторил. Средний палец подрагивал, движения сделались вязкими, словно кисть за ночь состарилась лет на двадцать. Однако холод я чувствовал. Шероховатость нити тоже. Силу нажима — тем более.

Выкуси, Ренар. Не дождешься.

Иглу я бросил на стол, добрался до кровати и мгновенно отрубился.

Через полтора часа над кроватью деликатно покашливал управляющий. Рожа постная, вид донельзя озабоченный. Видать, слухи уже успели расползтись по дворцу.

— Что с мастерской? — спросил я вместо приветствия, разминая затекшую шею.

— Господин Ватель велел не трогать полицейские печати до особого распоряжения.

Добро пожаловать, называется.

— Инструмент хоть на месте?

— Всё, что оставили после прошлого обыска, сударь. Ищейки только осмотрелись и сургуч на двери налепили.

О, «ищейки»? Видать слуги тоже не очень довольны как со мной обошлись. Лестно.

Управляющий повернулся к двери, потом замешкался.

— Да, сударь. Ее Величество изволит принимать гостей. Отменять вечерний салон в день вашего… благополучного возвращения она сочла излишним.

— Это что, смотрины в мою честь?

— Полагаю, в том числе.

Просто блеск. Тебя крутят в полицейском кресле, а вечером изволь натянуть парадный сюртук.

Ладно. Мог бы сейчас гнить в сыром подвале.

Я поплелся умываться. Простая вода и чистое полотенце казались роскошью. За окном царила совершенно будничная суета: садовник распекал мальчишку возле роз, кухарки волокли корзины с зеленью, вдалеке мелькали горничные.

После полиции Мальмезон сделался очень даже уютным местом.

Ближе к сумеркам явился Ватель. После цирка с ремнями светских разговоров не хотелось обоим. Он кратце перечислил условия: до особого распоряжения всё остается по-прежнему. Мастерская опечатана. Переписка проходит через цензуру. Захочет Ренар задать новые вопросы — получу их через Вателя.

— Ясно.

Он ушел.

Вскоре снова пявился эскулап, осмотрел меня, поцокал языком и милостиво дозволил сползти в салон. Условия простые: плечо беречь, при дурноте сразу отправляться в постель.

Спорить не стал. Лимит упрямства и правда закончился.

С парадным сюртуком пришлось повозиться. Левую руку втягивал в рукав по миллиметру, шипя сквозь зубы, пока слуга осторожно расправлял ткань на больном плече. Белые манжеты надежно прикрыли багровые полосы на запястьях.

Из зеркала хмуро пялился бледный мужик с потухшей рожей, лет на пять старше паспорта. На обывателя допросной он, к счастью, уже не походил.

У двери вспомнил про швейную шкатулку. Вернулся, вытащил ту самую иглу и с ходу провел нитку через крошечное ушко.

Идеально. Молодой организм быстро справляется с ранами.

Снизу доносились голоса, шарканье подошв, клавесин. Впервые за эти безумные дни вокруг будут люди, которым плевать на мои показания.

Оставалось пережить светский раут с отваливающимся плечом и не упасть в обморок на ковер императрицы.

В салон я спустился с опозданием. Первые минуты честно изображал светского льва, хотя выходило паршиво. Парадный сюртук давил на перебинтованное плечо, левую руку постоянно тянуло прижать к ребрам.

Эскулап вдобавок отмерил на вечер ровно один бокал вина. Жозефина ворковала с гостями у камина. Я успел раскланяться с двумя знакомыми дамами, выслушал пожелания здоровья от расфуфыренного хлыща и уже высматривал кресло помягче.

У окна кто-то бросил несколько слов по-русски.

Смысла я даже не разобрал — родная речь порадовала.

Обернулся и встал истуканом.

У высокого окна стоял мужчина в парадном мундире, с бокалом в руке. Французский офицер рядом что-то ему рассказывал; собеседник слушал, чуть склонив голову набок.

Я уставился на него и он поймал мой взгляд. Француз еще говорил, но мужчина уже смотрел поверх него прямо на меня. Извинился и двинулся навстречу.

Я тоже пошел, насколько позволял организм.

Кто первым плюнул на светские приличия, уже не помню. Толстой крепко сгреб меня в охапку, я обнял его в ответ.

Плечо полыхнуло так, что перед глазами поплыло.

Плевать.

Последние недели вокруг меня крутились десятки людей, расспрашивали, копались в голове, ловили слова. А этому человеку объяснять ничего не требовалось.

— Ну ты даешь, — выдохнул Толстой мне в ухо.

Я хрипло рассмеялся и тут же скривился.

Он мгновенно отпустил.

— Черт. Где?

— Слева.

— Понял.

Отступив на полшага, оглядели друг друга. По-хорошему, стоило сразу спросить про Отряд, Россию, плен, войну — вопросов скопилось на несколько часов.

Вместо этого я почему-то потянулся и поправил ему воротник.

— Живой, значит.

Толстой криво усмехнулся.