Ювелиръ. 1812. Париж (СИ) - Гросов Виктор - Страница 42

Миновав Мец, мы покинули пространство немецкой речи. В сердце Франции, о войне судили по казенным бюллетеням. Местные обыватели чаще говорили о Москве, чем о фураже. Почти в каждой семье ждали вестей от сына, брата или соседа.

На одном из постоялых дворов хозяин небрежно бросил на стол свежий номер «Журналь де л’Ампир», и местный торговец принялся вслух зачитывать военные известия. Вокруг собрались слушатели, споря о том, где ныне пребывает император. В газете витиевато писали о «подготовленной зимней линии под Смоленском» и «сохранении свободы маневра».

— Позвольте, — вмешался один из обывателей, — еще неделю назад нам сулили скорое вхождение в Москву. Что же теперь, армия застрянет на зиму в этом… Смоленске?

Торговец свернул лист. Опасливо покосившись на Делорма, он жестом велел собеседнику поумерить пыл. Продолжать разговор он побоялся, и остальные сразу стихли.

Вскоре заговорили о таинственном русском мастере, который якобы приложил руку к пленению императора. Один из посетителей с жаром уверял, будто этот тип построил самоходную повозку с хитрым сердцем, способную лететь по дорогам без всяких лошадей. Другой вторил ему, поминая диковинное ружье, разящее без пороха.

Толстой, не поднимая глаз, сосредоточенно мешал ложкой суп. Я тоже промолчал. Лишь позже, в покое нашей комнаты, Федор Иванович усмехнулся:

— Забавно выходит. Сидели в двух шагах и слушали сказки о самих себе.

— Да уж, — отозвался я. — Но все же от небылиц нам только спокойнее.

Делорм тоже слышал эти россказни. После ужина он распорядился подавать нам еду отдельно и строго-настрого запретил жандармам поминать наши имена при посторонних. Однако шила в мешке не утаишь. На следующем дворе писарь, переписывая подорожную, вслух уточнил мои данные. Молодой помощник за конторкой уставился на меня, а через четверть часа у дверей конюшни уже толпились любопытные слуги.

Делорм велел запереть дверь и напустился на писаря, выясняя, много ли успела разглядеть челядь.

— Успели, господин капитан, — пробормотал тот. — Теперь вовсю спорят.

— До отъезда полчаса, — недовольно бросил Делорм.

В Шалоне к нашему столу подсел офицер, возвращавшийся в Париж после госпиталя, он охотно пересказал самую свежую версию событий обо мне: русский умелец изготовил бесшумные стреляющие трубки, затем заманил Наполеона в обитый железом экипаж-ловушку.

— В газетах такой чепухи не печатают, — заметил Делорм.

— Вот и множатся подробности, капитан, — не смутился офицер.

Весело тут у них, каждый добавляет от себя, и к Парижу подробностей станет столько, что сам дьявол не разберет.

Под самым Мо нас перехватили. Чиновник из министерства полиции и жандармский офицер с новой командой ждали на последней перед столицей станции. Пока они проверяли бумаги, Делорм передал им все наши дела: от дорожного журнала до варшавских отчетов.

Последний отрезок пути мы с Толстым провели вместе. Почти всю дорогу он молча перебирал нехитрый скарб: книги, затертую колоду карт, перчатки. Потом пересчитал оставшиеся деньги и, не терпя возражений, отсыпал мне ровно половину.

— Бери, Гриша. В частном доме мне проще будет разжиться, чем тебе в твоем…

— Тебе нужнее, — попытался я вернуть монеты.

— Половину себе оставлю. Бери, не спорь.

Мой футляр с инструментами жандармы опечатали и убрали в отдельный ящик.

— Я вызнаю, кто вхож в Мальмезон, — негромко произнес Толстой. — Через салоны или прислугу — неважно. Лазейка найдется.

— Сперва сам устройся. И найди способ подать весточку.

— Найду. А ты присмотрись, кто там у них за главного и как ходят письма.

Мы говорили о приземленных и понятных мелочах. У городской черты возчики остановили обе коляски во дворе почтового дома. Толстого вежливо, однако твердо пригласили в легкий экипаж под охраной двух офицеров. Ему вернули плащ и книги.

Мы крепко пожали руки и тепло обнялись. Федор Иванович негромко спросил:

— Как бок?

— Почти не тянет.

— Смотри там, не увлекайся винными пробами.

Я рассмеялся, Толстой взялся за дверцу кареты, и подмигива мне ввалился внутрь.

Толстого увезли, через минуту за поворотом уже никого не было.

Капитан попрощался без лишних слов.

Новая охрана сопроводила меня в карету. Занавески плотно задернули, дверцу снаружи заперли на ключ. Через узкую щель в раме я видел кусок мостовой и колеса встречных бричек. Снаружи кричали разносчики, спорили мастеровые, бранились извозчики, где-то неподалеку колокол созывал прихожан.

Газетчик надрывно выкрикивал заголовки о «славной зимовке Великой армии в Смоленске». Какой-то прохожий купил номер и тут же, не отходя от лавки, спросил спутника, почему в бюллетене ни слова не сказано о Москве.

Под охраной четырех жандармов я оставался для толпы очередным безымянным пассажиром за темными шторами. Полиция явно избегала лишнего.

Постепенно улицы становились тише, прохожих попадалось все меньше. Возчик миновал кварталы западной окраины, проехал еще одну заставу и вывел лошадей на загородный тракт. Возчик проезжал мимо садов и невысоких пригородных домиков.

Тюремных стен и полицейских управлений впереди не оказалось. Возчик направил карету дальше на запад.

За западной заставой он перестал беречь коней. На загородной дороге тряска ослабла, и меня мерно покачивало. В узкой щели я различал придорожные ограды, голые ветви деревьев и редкие встречные экипажи.

Конвойные знали дорогу, у развилки старший жандарм поравнялся с кучером и приказал сворачивать на Рюэль.

Еще через несколько миль кучер остановил экипаж перед массивной каменной оградой. Конвойный, не слезая с седла, звонко ударил рукоятью плети по дубовой створке ворот. После коротких переговоров и проверки подорожной нас пропустили через боковой въезд.

Во дворе садовники готовили поместье к зиме. Двое тащили тяжелые кадки под стеклянные своды длинного павильона, третий тщательно укрывал соломой молодые саженцы. Воздух здесь был особенным, замес из мокрой земли и древесного дыма. У служебного крыльца нас ждали управляющий, камердинер и господин, в котором угадывался врач.

Старший жандарм вручил управляющему запечатанный пакет. Тот бегло прочел предписание, расписался в журнале и несколькими распоряжениями распределил посты. С этого часа управляющий ведал моим распорядком, а жандармы охраняли дом снаружи.

В отведенной комнате все было готово к приему: свежее белье, вода для умывания и накрытый стол. Управляющий положил перед чернильницей стопку бумаги и перья.

— Извольте знать: переписка разрешена, — сообщил он. — Полиция будет просматривать каждое письмо перед отправкой. Входящую почту сперва доставят мне.

— А прогулки?

— В сад можно выходить только с дозволения и под присмотром.

Дверь оставили открытой, жандарм в коридоре видел каждое мое движение. Из окна открывался вид на боковую аллею и оранжерею. Посты расставили грамотно: караульный у ворот держал под надзором служебный двор и все подходы к дому.

Врач осмотрел раны, придирчиво расспросил о тяготах пути и заставил проделать несколько гимнастических упражнений. Кроме медицины, его ничего не занимало.

— Заживление идет превосходно, — объявил он, делая пометки в журнале. — Сегодня вам предписан покой. Если беседа затянется до позднего вечера, настаивайте на отдыхе.

— Беседа?

— Вам разъяснят.

После ухода врача управляющий потребовал досмотреть вещи. Жандарм разложил на салфетке щипцы, тонкие надфили, отвертки и молоточек. Управляющий изучил каждый предмет, проверил насечку и попробовал пальцем заточку шила.

К ужину камердинер принес безупречный сюртук французского кроя, жилет и рубашку из тончайшего полотна.

— Позвольте предложить вам переодеться, — вежливо произнес он.

— Благодарю, но я останусь в своем.

Камердинер критически оглядел потертый локоть и застарелое пятно у шва.

— В таком случае его нужно немедленно привести в порядок. Времени у нас мало.