Ювелиръ. 1812. Париж (СИ) - Гросов Виктор - Страница 24

— Где Бертье?

— Убит, сир, — тихо ответил Даву.

Император долго смотрел, как люди накрывают плащом тело его начальника штаба. Потом спросил:

— Саламандра?

— В наших руках. Живой. Я велел беречь его.

Наполеон медленно выдохнул, выпрямился еще сильнее и оглядел столпившихся солдат. Голоса вокруг стихали один за другим, армия снова ждала его приказа.

— Уходим. И Даву… Этого русского мастера я допрошу лично.

Вокруг еще кричали «Да здравствует император!». Адъютанты собирали уцелевшие бумаги, врачи латали тех, кому можно было помочь. Даву шел рядом с Наполеоном, оставляя за спиной разоренный двор. В грязи лежали Рустам, сотни французов и русские, которым едва удалось изменить историю. Пахомов все пытался выцепить Наполеона или Даву, но все не получалось, слишком уж мельтешили адъютанты. Он затаился, но все равно улыбнулся довольный собой.

Императора вернули, но цену этому даже Даву не решился бы назвать вслух.

Глава 11

Молодой офицер вышиб дверь плечом и ввалился в лазарет. Вид у него был паршивый, сапоги покрывала корка подсохшей грязи, а по скуле тянулся смачный мазок чужой крови. У стола лекаря он остановился и выдохнул по-французски:

— Император жив.

Рука лекаря застыла с иглой над огнем. Караульный у моего изголовья перехватил ружье. Из угла кто-то хрипло спросил: «Где?», однако офицер сумел повторить:

— Его нашли живым.

Французы встретили новость странно. Театральных воплей никто не устроил; просто движения у всех разом стали быстрее и точнее. Санитар засуетился у коек, жандарм вытянулся. Радость здесь проявляли осторожно.

Мне же хотелось ругаться до хрипа. Неужели все напрасно? Столько лет подготовки, столько сил — и Бонапарт снова у своих. После первой вспышки злости внутри осталось вязкое и постыдное уныние.

Рука лекаря дрогнула, и игла дважды прошла мимо пламени свечи. Я едва не спросил о своих, однако вовремя прикусил язык. Даву приставил к нам охрану с ясной целью, и я не хотел болтать лишнего.

Через проход лежал Толстой, перевязанный на совесть, хотя особой нежности лекарь к нему не проявил. Услышав о Бонапарте, Федор Иванович сразу открыл глаза и отыскал меня взглядом. Даже в жару, с запекшейся кровью на лбу, он соображал быстро.

— Слышал? — шепнул я.

— Слышал.

— Живой.

— А наши?

Яда в его голосе не было.

— Пока тишина, — ответил я.

Федор Иванович прикрыл глаза.

— Тогда подождем.

Этой короткой фразой Толстой провел черту, дескать пока не о чем волноваться.

К вечеру привезли первую волну раненых. Их затаскивали вразнобой, по мере разгрузки повозок: один прижимал к дыре в груди свернутый мундир, другой просил вина, обеими руками удерживая распоротый живот. Совсем молодой солдат, едва знакомый с бритвой, донимал санитаров вопросами про какого-то короля.

— Какого еще короля? — буркнул санитар, сваливая у стола узлы с корпией.

— Неаполитанского! Его же вынесли?

Лекарь рявкнул на обоих и велел заняться делом. Заметив мой интерес, санитар поспешно отвернулся к тазу, пришлось закрыть глаза и изобразить сон.

Король Неаполя — Мюрат. Рядовые засуетились бы так только при условии реальных подозрений в его ранении. Косвенных улик мне хватало. Ради спасения императора французы бросили в самое пекло людей, которых берегли для преследования нашей армии.

Позже санитар с ведром остановился у стола.

— Мамелюка нашли мертвым, — бросил он напарнику.

Тот дернул его за рукав и указал глазами на мою койку. Болтун тут же уткнулся в тряпки, изображая усердие, а я сохранил прежнюю позу.

Мамелюком при Наполеоне почти наверняка был Рустам. Где он погиб и находился ли рядом император, оставалось загадкой. Однако из ловушки Бонапарт выбирался с потерями, это радует. Вот только что с Ваней и Фигнером?

Чтобы не думать о них, я прислушивался к французской брани. Плен, думается, паршивое место для прогнозов. Иван мог погибнуть у машины, уйти лесами вместе с Фигнером или попасть к жандармам. Сейчас я мог доверять только собственной паранойе, а это так себе источник.

— Что-то еще слышно? — спросил Толстой, не открывая глаз.

— Говорят, мамелюк — все.

Он помолчал.

— Про Ивана?

Я пожал плечами.

— Про Фигнера?

— То же самое.

Федор Иванович отвернулся к стене. Молчание о своих давило на него. Живой Бонапарт и раненый Мюрат — это все что пока известно.

У дверей сменился караул. Нового часового, судя по всему, отбирали по личному приказу Даву: он ловил каждое наше слово и слишком внимательно следил за нашими лицами. После истории с Татьяной и Толстым железный маршал решил, что все русские в бараке связаны общим делом. Тут он угадал, конечно.

К ночи слухов набралось достаточно. Один жандарм проговорился, что Наполеона привезли к Даву. Другой уверял, будто Мюрат жив, хотя госпитальным прогнозам грош цена. Внезапно заговорили о еще одном раненном или даже убитом. Двое солдат спорили, откуда прилетела пуля — из кустов или из сарая у дороги.

— Да не было там дыма! — сердито твердил один. — Он прижал руку к груди и осел. Говорю же, «лешие» это.

— Кто? — вмешался лекарь.

Солдат захлопнул рот.

— Большой чин, господин доктор. Из штабных.

Лекарь велел ему поменьше болтать.

Я задумался. Большой чин после боя на гати получил бездымную пулю. Совпадений набралось слишком много. В Отряде стрелять умели многие, однако среди общей свалки выбрать именно штабного, выждать удобный миг и попасть наверняка мог человек, который имеет колоссальный опыт. Такой талант я знал лишь у одного стрелка, но пока промолчал.

— Что? — Толстой заметил, как я напрягся.

— Возможно, кто-то из важных штабных попал под пулю.

Он что-то буркнул невразумительное. Радовало, что в голосе Федора Ивановича появилась прежняя собранность, тоска отступила.

В сумерках к лекарю подошли двое офицеров. Одного я прежде не видел, второй принадлежал к свите Даву и умел сохранять лицо при любых обстоятельствах. Они говорили вполголоса, однако лазарет сразу притих.

— Князя Невшательского — сюда? — спросил лекарь.

Офицер с грязным воротником окинул палату брезгливым взглядом и ответил так тихо, что слова пришлось читать чуть ли не по губам:

— Поздно. Для него готовят отдельное место.

Я выровнял дыхание. Князь Невшательский. Бертье.

Из обрывков получался ясный итог. Наполеон выбрался, Рустам погиб, Мюрат получил пулю, а Бертье, судя по всему, тоже ранен, а то и хуже. Я хмыкнул.

— Кого? — Толстой снова повернул голову, услышав от меня звуки.

— Бертье, скорее всего, — выдохнул я.

Он долго смотрел на меня. Радости в его взгляде не было.

— А наши?

Я прислушался к шуму у дверей, надеясь услышать русское имя или хотя бы сочное ругательство в адрес Фигнера и Ивана. Французы молчали.

— Не знаю, Федор Иванович.

Толстой нахмурился.

При титуле «князь Невшательский» я вспомнил мокрый двор у мастерской. Вместо карт Европы и парадных портретов Бертье перед глазами возникли руки Пахомова на цевье и три фамилии, которые я собственноручно вывел на серой бумаге.

До большой войны оставалось меньше года, и Отряд учился действовать сообща. Люди уверенно дырявили мишени, освоили баллоны, берегли клапаны и матерились на капризные редукторы.

Из-под навеса доносились мерный скрип и сочная брань двоих парней, качавших воздух. Даже казаки у ворот прислушивались с одобрением. Кожаные чехлы сохли у стены, разобранные стволы лежали на козлах. Запершись в каморке у окна, я разложил на столе кусок карты, заметки по французской дислокации и три листа. Писал сам.

Пахомов явился прямо со стрельбища. На его мишени пули легли плотной кучей в верхней трети груди. Хорошему стрелку плевать на центр мишени; человек, отдающий приказы, должен замолчать после первого попадания.

Сняв шапку, Пахомов провел ладонью по мокрым волосам и остановился у порога.