Плод плоти (ЛП) - Офелия И. В. - Страница 65

Потом стало ясно, что схожесть не случайна.

Целая страница была занята моими портретами за чтением в разных положениях. За столом, свернувшись в кресле, лежа в кровати. Многие из них слишком сильно были похожи на меня, даже теперешнюю.

Далее шли зарисовки моего лица. Больше всего мне понравилась та, на которой я, кажется, злилась, почти надувшись.

Я правда так морщу брови, когда сержусь?

Перевернув страницу, я увидела обнаженную натуру, занимающую сразу два листа.

Я прижала блокнот к груди, чувствуя, как вспыхнули щеки, когда официант принес закуски, разложенные на трехуровневой этажерке.

Благодарно кивнув, я подождала, пока он уйдет, прежде чем вернуть блокнот на место и рассмотреть зарисовку. Не было никаких сомнений в том, кому она принадлежала, мои родинки гордо красовались у нее на груди. И все же, я не узнавала себя в таком виде. Ничего особенно примечательного в нем не было. Пропорции моего тела были правильными и красиво поданными.

Представляя женщину, большинство мужчин желают перемен. Длинных ног, объемной груди, даже формы зубов и цвета волос. Когда мужчины хотят осуществления фантазий, они хотят кого-то другого.

Когда Аркадий рисовал меня по памяти, он так внимательно старался передать все именно мои черты. То, как я сильнее хмурю одну бровь, жилку, что проступает у меня на виске, когда я нервничаю, изгиб моей улыбки, небольшие ямочки у меня на бедрах, будто на виолончели.

В какой-то момент каждая из деталей внушала мне неуверенность. Но глядя на себя его глазами, я поняла, что у него не было идеализированных иллюзий на мой счет… он видел меня настоящую.

У меня сжалось горло. Я запрокинула голову назад, будто пытаясь сдержать слезы.

На рисунок на последней странице явно ушло больше времени, чем на все предыдущие в сумме. Это была полноценная картина, полностью заштрихованная карандашом. Тьма по краям отступала, показывая нежный образ в середине.

Лучи солнца из окна струились по телу, прогоняя тьму и обнажая светлый силуэт. Девушка лежала на кровати и мирно спала, склонив голову набок. Детали были такими четкими и полными эмоций, что я могла разглядеть свои светлые ресницы, мягкие пряди откинутых волос. Мои сложенные руки расслабленно лежали поверх простыней.

По моему лицу и волосам ползли мотыльки, развернув крылышки. Было нечто очень человеческое в том, чтобы увидеть насекомое и заметить в такой обыденности красоту.

Касаясь пальцами линий рисунка и царапин на бумаге, я подняла чашку. На ее дне была приклеена записка.

Я оторвала ее от фарфора и поднесла ближе к глазам.

Присоединишься ко мне на последнем спектакле?

А.

Все это время я считала его поглощенным собой материалистом. Возможно, благодаря этому он все это время втайне наблюдал за мной, или просто не чувствовал потребности говорить обо всем вслух. Я и не думала, что он мог искать способы показать мне свои чувства, вместо того чтобы сотрясать воздух пустыми словами.

Теперь он открылся мне, и я все поняла.

«Медный Глобус» был солнцем для всех танцоров с их восковыми крылышками, в котором покровители делали ставки на то, как высоко ты сможешь взлететь и насколько сильно потом врежешься в землю.

Несмотря на ужасное прошлое, я по-прежнему любила его из-за теплых воспоминаний, которые он помог создать. Чувства принадлежности, от которого я не могла избавиться, какими бы ни были проблемы. Это был театр. Место, где мечты неслись вперед и претворялись в жизнь прямо у нас на глазах.

Сегодня он был лишь пустой оболочкой. Именно толпа зрителей делала его оживленным. Без нее казалось, что места предназначены лишь для призраков.

Здание театра выглядело гордым, тьма затапливала мраморную отделку в отсутствии ярких ламп, которые включали перед спектаклями. Такая обстановка не была проблемой, особенно если привыкнуть заходить с черного хода.

Приходить через вход для персонала всегда казалось чем-то особенным. Он находился в темном переулке, окруженном кислым запахом из-за стоящих рядом мусорных баков. Окурков на земле было почти столько же, сколько камешков на дорожке. Закрыв глаза, я могла вспомнить, как убегаю через него, спасаясь от зрителей. Я бы прошла прямо на улицу, и они бы понятия не имели, что я только что наизнанку вывернула душу на сцене, а потом мгновенно исчезла из-под софитов.

В пространстве за кулисами царила кромешная тьма, особенно по вечерам. После того, как привыкали глаза, предметы в темноте начинали обретать форму. Все забывали, что за каждым идеальным спектаклем скрывалось множество канатов, шкивов и людей, благодаря которым он мог состояться. Войдя, я оказалась в правой части кулис, где были составлены стулья и столы, готовые к использованию в следующей постановке.

Свет был ярким… софиты были включены, как и лампы на краю сцены.

Меньшие по размеру кулисы позволили мне краем глаза увидеть происходящее, пока я подходила ближе, блеск ламп разбудил мое любопытство. Потом я остановилась, скрывшись за одной из кулис. Казалось, это мое последнее выступление. В животе свернулся узел, меня захлестнул адреналин, пока я решала, не стоит ли мне убежать со всех ног.

У тела были другие планы, и ноги понесли меня к свету, который ослепил меня, когда я осторожно ступила на сцену, а темная, пустая бездна служила мне публикой. Я видела легкий блеск люстры, вселявшей жизнь в это роскошное здание. С боков нависали ложи с пустыми сидениями, тень отрезала оркестровую яму и партер.

Там было пусто… или я так думала.

— Ты пришла, — раздался оттуда голос. Эти два слова были полны такого облегчения, что я не сразу поняла, что их произнес Аркадий.

— Я получила твое сообщение, — голос подвел меня, но кажется, муж жаждал услышать ответ так же сильно, как моего прихода.

Я не могла разглядеть его в темноте, но знала, что он совсем близко. Скрипнуло сидение, потом раздался звук шагов единственного человека, идущего по столь огромному и пустому пространству. Я увидела его лишь когда он подошел к ступенькам возле передней части сцены. И даже тогда мне показалось, что он от меня закрывается.

— Я хочу объяснить, — сглотнула я.

— Мы можем обсудить это позже, — он медленно приближался, поднимаясь по лестнице.

— Мне пришлось… Лорелея. Все не так, как ты думаешь.

— Как с Винсентом?

— Нет… Хотя, впрочем, да.

— Что насчет остальных? В холодильнике?

Воздух исчез, свернулся в легких.

— Или лучше спросить, кого ты мне скормила?

— Не знаю…

— Ответь честно.

— Я просила его не называть мне их имен, — мой ответ был трусливым, но такова была правда.

Он стоял на вершине лестницы. Я не видела его лица, потому что за его спиной горел софит. Выражение на нем оставалось для меня загадкой, и я не знала, зол он или разочарован.

Я сделала глубокий вдох, решив дождаться, пока он заговорит первым.

— Почему ты мне не рассказала?

— Я рассказала…

— Правду.

— Она была перед тобой. Просто раздроблена на кусочки или спрятана под поверхностью. Я всегда тебе отвечала, — мой голос был напряженным.

— Тогда, о чем ты не пожелала сообщить? — его тон был холоден, плечи напряжены, насколько я могла видеть. — Ты знаешь мои секреты. Было бы по меньшей мере справедливо поделиться своими.

— Я бы рассказала тебе. В свое время.

— Ты ела их, Петра.

Слова гремели у меня в ушах, как глубокий, раздражающий шум.

Он рассмеялся, приняв тишину за ответ. Будто это была какая-то старая шутка.

Я тщательно обдумала дальнейшие слова.

— Некоторых да, а некоторых мне скормили силой.

Он потянулся к карману и достал оттуда фотографию, подходя ко мне. Держа ее прямо передо мной, он оказался достаточно близко, чтобы я могла ее рассмотреть.

На ней была маленькая белокурая девочка, стоявшая на коленях рядом с двумя огромными белыми сторожевыми собаками, а перед ними была большая железная миска, общая для всех троих.