Предатель. Ты меня не сломаешь (СИ) - Обручева Юлия - Страница 7

Сергей смеется чему-то, что ему ответили в трубку, и этот низкий, бархатный смех вибрирует у меня в груди, вызывая почти физическую боль.

— Ладно, бывай. Вечером перетрем детали. И смотри, чтобы комар носа не подточил.

Он кладет трубку и потягивается, играя мышцами.

На ватных ногах я отступаю в тень коридора.

Я должна рассказать отцу.

Я обязана.

Но... поверит ли он мне?

Ведь я действительно напоминаю овощ. Вдруг папа решит, что это бред от интоксикации?

Тут в глубине души, в самом темном ее углу, вспыхивает еще один страх.

Если я расскажу, и мне поверят, то Сергея я больше никогда не увижу.

Я презираю себя за эту мысль. Презираю, но не могу думать ни о чем другом.

Глава 10

Глава 10

Марина

Так и не приняв решения рассказать отцу о подслушанном разговоре или подождать, я иду спать.

Только ночь не приносит облегчения. Она липкая, душная и бесконечная. Я лежу, уставившись в потолок, и смотрю как в свете от проезжающих машин пляшут тени.

А каждый раз, когда я закрываю глаза, я слышу голос Сергея.

«Дед ничего не заметит...»

«Я его обработал так, что он спешит вручить в мои руки свою империю».

А потом этот голос меняется, становится бархатным, интимным, тем самым, который шептал мне «люблю» в нашей спальне.

Я ненавижу себя за то, что мое тело все еще помнит его прикосновения.

Я ненавижу себя за то, что даже зная правду, я ищу для него оправдания.

Может, он не хотел? Может, его заставили?

Бред. Сладкий, ядовитый бред больного мозга.

К утру моя подушка мокрая от пота. Меня трясет.

Зубы выбивают дробь, хотя в комнате жарко. Кожа чешется так нестерпимо, что я расчесываю предплечья до красных полос.

Это все из-за фосфора. Он копится в крови, потому что диализ не справляется. Или я не справляюсь.

Я встаю, шатаясь, как пьяная.

Зеркало в ванной показывает мне призрака: желтоватая кожа, запавшие глаза с черными кругами, спутанные волосы. Красавица Марина. Папина гордость.

Такси везет меня в клинику сквозь утренний туман. Город просыпается, люди бегут на работу, покупают кофе, смеются.

А я еду, чтобы аппарат еще на три дня продлил мое жалкое существование.

Меня мутит. Каждый поворот машины отзывается спазмом в желудке.

В отделении диализа стоит привычный запах спирта, хлорки и специфический, сладковатый аромат крови. Я падаю в кресло, привычно подставляя руку с фистулой.

— Марина Викторовна? — незнакомый голос заставляет меня открыть глаза.

Надо мной стоит не наш привычный Петр Иванович, а молодой мужчина. Высокий, с цепким, колючим взглядом поверх очков.

На бейджике написано: «Андрей Николаевич, нефролог».

— Где Петр Иванович? — хриплю я. Я не люблю перемены. Перемены в моей жизни всегда к худшему.

— В отпуске. Я его замещаю, — мужчина не улыбается.

Он листает мою карту, хмурясь все сильнее. Его брови сдвигаются к переносице, образуя жесткую складку.

— Так... Короленко Марина. Тридцать пять лет. Стаж диализа меньше года.

Врач поднимает на меня глаза. Они у него странного цвета — серые, как сталь, и очень внимательные.

Он смотрит не сквозь меня, как остальные. Он смотрит на меня. И от этого взгляда мне становится неуютно.

— Что-то не так? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

— Все не так, — отрезает он, захлопывая папку. — Марина Викторовна, почему у вас такие анализы? Креатинин зашкаливает, калий на пределе, гемоглобин ниже плинтуса. Вы выглядите так, будто вы на диализе лет десять, причем на плохом диализе. А у вас — лучший аппарат в городе.

— Я... я не знаю, — лепечу я. — Мне плохо. Постоянно.

Он подтаскивает стул и садится напротив, почти вплотную.

— Давайте начистоту. Вы соблюдаете водно-питьевой режим?

— Да. Пятьсот миллилитров в сутки плюс диурез. Я считаю каждый глоток.

— Диету держите? Соленое, копченое, фосфорсодержащее?

— Я ем только то, что можно. Отварное, пресное. Меня от другой еды просто вывернет.

— Лекарства? — он сверлит меня взглядом. — Фосфатбиндеры, гипотензивные, кальций? Все принимаете по схеме? Не пропускаете?

— Клянусь, — я прижимаю руку к груди. — Я ни одной таблетки не пропустила.

Андрей Николаевич молчит. Он смотрит на меня долго, оценивающе, словно пытается поймать на лжи. Потом качает головой и снова открывает карту.

— Странно. Очень странно. Понимаете, Марина... Глядя на эти цифры и на ваш внешний вид, складывается впечатление, что вы забили на свое здоровье. Что вы пустились во все тяжкие: пьете, едите соленья банками и выбрасываете таблетки в унитаз.

Он снимает очки и смотрит на меня близорукими глазами.

— Ваш организм молодой, ресурс должен быть. А вы угасаете. Почему?

Я смотрю на него, и вдруг из горла вырывается сухой смешок.

— Во все тяжкие? — переспрашиваю я, и губы растягиваются в кривой улыбке. — Доктор... Вы не поверите. Я даже здоровой во все тяжкие не пускалась. Я была отличницей. Правильной девочкой. А сейчас у меня уже нет сил на такие подвиги.

Он не смеется и продолжает смотреть на меня своим пристальным взглядом, и в глубине его глаз я вижу не осуждение, а что-то другое. Подозрение?

— Значит, говорите, вы все таблетки пьете, — медленно произносит он, постукивая ручкой по столу. — Я подумаю, в чем может быть проблема.

Он резко встает.

— Ладно. Подключайтесь. Но я закажу развернутый анализ крови. Прямо сейчас. И, Марина Викторовна... — он задерживается на секунду. — Принесите мне в следующий раз свои лекарства. Просто хочу проверить дозировки. Договорились?

Я ошарашенно киваю. Впервые за все это время кому-то стало не все равно, почему я умираю.

Аппарат начинает гудеть, кровь бежит по трубкам, а я закрываю глаза и думаю: «Зачем ему мои лекарства?»

Глава 11

Глава 11

Марина

Возвращаюсь домой, ключ скрежещет в замке. Этот звук отдается в висках тупой пульсацией.

После диализа я чувствую себя выпотрошенной рыбой. В голове шумит, ноги едва держат, а рука ноет под повязкой. Я мечтаю только об одном: добраться до кровати и провалиться в темноту.

Дверь распахивается раньше, чем я успеваю толкнуть ее плечом.

На пороге стоит Сергей.

Я вздрагиваю, инстинктивно сжимаясь.

Я ожидала увидеть пустой коридор или услышать смех Лили из гостиной.

Но здесь Сергей. Он чисто выбрит, пахнет свежестью и тем самым одеколоном, который я дарила ему на нашу последнюю годовщину.

— Пришла? — его голос мягкий, обволакивающий. — Давай помогу.

Он шагает ко мне, и я не успеваю отстраниться. Его руки ловко стягивают с моих плеч тяжелую зимнюю куртку.

Он делает это бережно, словно я — хрустальная статуэтка. Его пальцы на секунду задерживаются на моих плечах, и от этого прикосновения меня прошибает током.

— Устала? — он вешает куртку на крючок и поворачивается ко мне.

В его карих глазах плещется искренняя забота.

— Может, чаю сделать? С мятой, как ты любишь? Или плед принести? Тебе надо согреться, ты вся дрожишь.

Я стою, прислонившись к стене, и хлопаю глазами.

Что это? Очередная игра? Издевка?

Или он репетирует роль перед приходом моих родителей?

— Не надо, — хриплю я.

— Мариш, ну зачем ты так? — он делает шаг ко мне, протягивая руку, чтобы поправить выбившуюся прядь у меня на лбу.

— Не трогай меня! — я дергаюсь назад, ударяясь затылком о стену. — Отойди! Просто отойди от меня!

Я рычу, как загнанный зверь. Мой голос дрожит от ненависти и... от страха. Страха, что я сейчас расплачусь.

Сергей замирает. Его лицо принимает обиженное выражение. Он медленно опускает руку.

— Зря ты так, — тихо говорит он, качая головой. — Зря ты на меня злишься. Я ведь не желаю тебе зла. Я хочу, чтобы у нас были нормальные отношения. Человеческие.

— Человеческие? — я задыхаюсь от возмущения. — Ты спишь с моей сестрой в моей постели! Ты ждешь, пока я сдохну! О каких отношениях ты говоришь?!