Предатель. Ты меня не сломаешь (СИ) - Обручева Юлия - Страница 15

Я машу руками, мне не хватает воздуха.

— Я ненавижу ее! Ненавижу ее жертвенность! Думаешь, я просила ее об этом?! Думаешь, я хотела быть ей обязанной по гроб жизни?!

Да я вру. Я Марину подталкивала к этому жесту. Но что мне еще оставалось?

Я хватаю со стола сахарницу и со всей силы швыряю ее в стену. Фарфор разлетается на мелкие осколки, белый песок дождем осыпается на пол. Мама вскрикивает и закрывает лицо руками.

— Лиля, замолчи! Как ты смеешь так говорить про сестру!

— Смею! Еще как смею! — я нависаю над столом, брызгая слюной.

Мой голос срывается на хриплый, утробный визг.

— Она купила вас всех! Купила своей почкой! «Ах, Мариночка спасла сестру! Ах, Мариночка тянет бизнес! Ах, какая она идеальная!» Меня тошнит от нее! Она ходит по этому дому и смотрит на меня так, будто я должна ей ноги целовать! Да лучше бы я тогда сдохла, чем всю жизнь быть для вас вторым сортом на ее фоне!

— Господи, что ты несешь... — мама плачет, качая головой. Она смотрит на меня с абсолютным, первобытным ужасом. Как на чудовище.

А мне уже плевать. Тормоза сорваны. Я хочу сделать им всем так же больно, как больно мне.

— Она все у меня забрала! Всю мою жизнь превратила в отработку долга! Но теперь все, мамочка! Сказка кончилась! Ваша идеальная Марина — списанный материал! И скоро вы все поймете, что в этом доме есть только я! Я!

Пинаю упавший стул ногой, разворачиваюсь и вылетаю из кухни. В коридоре я врезаюсь плечом в дверной косяк, но даже не чувствую боли. Грудь ходит ходуном, перед глазами все плывет от ярости.

Пусть смотрит на меня с ужасом. Пусть. Я больше не собираюсь играть роль благодарной младшей сестренки. Я заберу у Марины все, и мне не будет стыдно.

Глава 23

Глава 23

Лиля

Я захлопываю дверь своей комнаты и прислоняюсь к ней спиной. Грудь все еще тяжело вздымается, но дышать вдруг становится удивительно легко. Словно я скинула с плеч бетонную плиту.

Я закрываю глаза и запрокидываю голову, вслушиваясь в тишину дома.

Там, на кухне, все еще плачет мать. Пусть плачет.

Эти звуки больше не вызывают во мне привычного раздражения пополам с фальшивым сочувствием.

Я улыбаюсь. Сначала робко, одними губами, а затем чувствую, как губы растягиваются в широком, почти зверином оскале. Я наконец-то все ей высказала.

Подхожу к зеркалу. Оттуда на меня смотрит не забитая младшая сестра, вечно живущая в тени Марины, а бодрая и яркая женщина.

Смотрю на глаза блестящие лихорадочным, злым огнем, на румянец на щеках и понимаю, что больше я не буду пресмыкаться.

Резкая трель телефона вспарывает тишину спальни, заставляя меня вздрогнуть. На экране высвечивается имя: Сергей.

Желудок по привычке сжимается в ледяной комок.

Рефлекс срабатывает быстрее, чем новая, дерзкая я успевает его подавить. Я смахиваю зеленую кнопку.

— Да? — мой голос звучит тише, чем хотелось бы.

— Лиля, слушай внимательно, — его тон ледяной, рубленый, не терпящий возражений.

Он даже не вспоминает о том, как унизил меня полчаса назад. Я для него — просто удобный инструмент.

— Мать сейчас в истерике. Проследи за ней. Запри ее в доме, напои снотворным, делай что хочешь, но не пускай ее к отцу. Ему сейчас нельзя волноваться, а она со своими воплями о Марине его доканает. Поняла меня? Ни на шаг ее не отпускай от себя.

— Да, Сережа. Конечно, я все сделаю, не волнуйся, — слова вылетают изо рта на автомате. Жалкое, привычное блеяние.

— Отлично. Хоть какая-то от тебя польза, — бросает он и отключается.

Короткие гудки бьют по нервам.

Я медленно опускаю телефон. «Хоть какая-то польза».

Внутри снова вспыхивает ярость, но теперь она другая — холодная, расчетливая, и острая.

С какой стати?

С какой стати он смеет мне приказывать?

Сначала пинает меня, как собаку, а теперь делает из меня тюремщика для собственной матери?

Я для него цепной пес, которому можно кинуть кость в виде сомнительного поручения?

Мои пальцы до хруста сжимают телефон.

«Конечно, Сережа, все сделаю», — передразниваю я саму себя злым шепотом.

Ну уж нет. Хватит. Вы все так долго считали меня пешкой на вашей доске, что даже не заметили, как я дошла до края и стала королевой.

Сергей не хочет, чтобы мать видела отца? Значит, ему есть что скрывать. Значит, ее появление спутает ему все карты.

Швыряю телефон на кровать и усмехаюсь. Я не буду выполнять твой приказ, Сережа. Я сделаю все в точности наоборот.

Я решительно распахиваю дверь и иду обратно на кухню.

Глава 24

Глава 24

Лиля

Я возвращаюсь на кухню. Под подошвой домашней туфли с мерзким, сухим хрустом растирается сахарный песок.

Мама вздрагивает. Она все так же сидит за столом, сжавшись в комок, и смотрит на меня красными, опухшими глазами. В этом взгляде плещется страх. Она ждет, что я снова начну орать и разобью что-то еще.

Но я предельно спокойна. Сергей сумел переключить меня с ненависти к Марине, на ненависть к нему.

— Мам... — я делаю голос ломким, жалобным.

Я падаю на колени прямо в рассыпанный сахар, не обращая внимания на колючие осколки фарфора, впивающиеся в кожу через ткань брюк.

Хватаю ее ледяные, безвольные руки в свои. Она пытается отшатнуться, вырвать ладони, но я держу крепко.

— Мамочка, прости меня. Прости за этот срыв, я сама не своя, у меня просто сдали нервы! — я широко распахиваю глаза, и они покорно наполняются горячими слезами. — Но сейчас не до этого. Мне только что звонил Сережа.

При имени зятя мать замирает. Страх на ее лице сменяется тревогой.

— Что с Мариночкой?! — хрипит она срывающимся голосом.

— Нет, не Марина, — я сглатываю, изображая крайнюю степень паники, и заглядываю ей прямо в зрачки. — Папа.

Мать бледнеет так стремительно, что кажется, ее лицо теряет всю кровь.

— Сережа... он звонил в абсолютном бешенстве, — я начинаю говорить быстро-быстро, задыхаясь от мнимого волнения. — Приказал мне ни под каким видом не выпускать тебя из дома. Велел запереть двери, напоить тебя снотворным... Мам, он категорически запретил пускать тебя к папе! Сказал, что ты все испортишь!

— К папе? Но почему?! — ее губы трясутся, обида на меня окончательно испаряется, уступая место паническому страху за мужа.

— Я не знаю! — я в отчаянии трясу ее руки, впиваясь ногтями в ее кожу. — Мам, что он там с ним делает?! Отец ведь так сдал, вся компания сейчас на Сереже... А если... если папе хуже, а Сережа специально от нас это скрывает, чтобы забрать все?! Зачем ему запирать тебя здесь?!

Я бью точно в цель. Ковыряю самую больную, самую уязвимую точку материнского и женского сердца.

Мама резко вдыхает, словно выброшенная на берег рыба.

Секунду назад она была сломленной, жалкой старухой, а сейчас в ее глазах вспыхивает дикий, сумасшедший огонь. Материнский инстинкт и любовь к мужу сметают все на своем пути.

— Не пустить... не пустить меня к моему мужу?! — шипит она, резко вырывая руки.

Она вскакивает с такой силой, что тяжелый дубовый стул со скрежетом отлетает назад и бьется о гарнитур. Мать хватается за край стола, тяжело дыша, но тут же выпрямляется. Спина становится неестественно прямой.

— Где мои ключи? — ее голос звенит от металлического напряжения.

— Мам, не надо, он меня не простит, если узнает, что я тебя выпустила... — для проформы скулю я, медленно поднимаясь с колен.

— Пусть только попробует! — рявкает она, уже не глядя на меня. — Это мы его не простим, если натворит ерунды.

Она вылетает в коридор, на ходу срывая с вешалки куртку. Я иду следом, прислоняюсь плечом к косяку и молча смотрю, как она дрожащими руками не может попасть в рукав, как суетливо дергает замок входной двери.

Внутри меня все поет от звенящего, чистого восторга.

Хлопает тяжелая металлическая дверь. Щелкает замок.

Воцаряется тишина.