Дикорожденный (ЛП) - Торани Перри - Страница 4

— Эй… ай… ар… ай… кей. — Айрик постучал по каждой из букв ингелеша, его голова поворачивалась слева направо в поисках ошибки.

— Ты пропустил точки.

Айрик быстро поставил две точки над нужными буквами.

— Мама сказала, что это плохие слова. С… с… — Он поднял взгляд, белые волосы упали ему на глаза, пока он искал нужное слово.

Равик наклонился ближе к мальчику.

— Сек⁠…

— Секрет! — Айрик улыбнулся, из-за губ выглянули маленькие клыки, а блеск его глаз отливал мерцающим сине-зеленым светом, который наполнил Равика необъяснимым ужасом. Его сын только недавно обрел это свечение после долгих недель бессонных ночей.

— Верно — секрет, — подтвердил он, убирая волосы с лица Айрика. — Твоя мама права, как и всегда. Пока что только Оурекс знает эти слова, так что не повторяй их другим.

Несколько часов спустя, когда Равик, всё еще находясь в хранилище, работал над протоколами перевода общего языка Вейнари на слова ингелеша, его омнипланшет засветился уведомлением, над которым проецировалась крылатая эмблема Вейнари. Равик замер, в груди нарастало болезненное давление.

Селди только что подошла к нему, уложив сына спать.

— Нет, — сказала она, ее смягченный голос почти потерялся в низком гуле хранилища — его нейронный двигатель анализировал присутствующих, чтобы убедиться, что внутри находятся только наследники Джортага.

Ее глаза остановились на прокручивающемся сообщении в его руке, дыхание стало болезненным и хриплым.

Вейнари хотели забрать Айрика.

Равик выронил омнипланшет на пол. Он посмотрел на жену, оставшуюся у подножия лестницы — она не могла войти в хранилище.

— Но он же дикий! — Она сделала шаг назад вверх по лестнице. — Зачем он им? Я думала…

— Нет закона, запрещающего диким ступать на путь. Чиновники видят в нем то же, что и мы. — То, что, как и его отца, Айрика можно выковать во что-то большее.

— Только не мой мальчик. Он не… неубиваемый. — Селди развернулась и побежала вверх по лестнице, ведущей из хранилища, споткнувшись на самом верху; ее запинающиеся шаги эхом разнеслись по репозиторию. — Особенно когда он не может использовать регенерационные камеры. Ты забыл, что у него нет тагионного кода и совместимости? Потому что мы решили не позволять Вейнари вмешиваться в это.

Равик выругался, бросившись за ней.

— Ему это не понадобится. Я не позволю ему принести клятву.

Селди обернулась к нему, как только добралась до двери Айрика, с безумным взглядом.

— Что? — сказала она громким шепотом. — Как ты можешь такое говорить? Даже я знаю, что при прохождении пути есть только два исхода: Клятва или смерть. — Она издала короткий отчаянный смешок. — И я не уверена, что из этого хуже!

— Только не для Айрика. — Равик взял ее за руку, оттаскивая от двери сына. — Я найду для нас выход — клянусь. Мне просто нужно время. — Он не знал, как это сделает. Сбежать с планеты было невозможно — только разрешенные транспорты могли пройти сквозь плазменную сеть, контролирующую движение на планету и с нее. Но он уже вырывался из лап Вейнари раньше. Он сможет сделать это снова.

Поражение окутало их обоих, и она осела ему на грудь.

— Я знала, что они на самом деле этого хотели, когда сказали, что мы можем оставить его. Им было не просто любопытно — они хотели забрать его себе. Эксперимент… вот кто он для них.

Равик крепче сжал ее в объятиях, уткнувшись лицом в ее шею и вдыхая сладкий аромат. Невозможно было сказать, кто из них дрожал сильнее.

— Нет, Селди. Он исключительный. Вот почему он им нужен.

— Даже если он переживет ковку, дети на войне… — Ее голос дрогнул. — Они никогда не вернут его, если он выживет. Тем более если выживет.

— Он выживет. Я видел его взрослым. — Равик напрягся, не веря, что признался в видении вслух. Он не знал, зачем сказал ей об этом — возможно, чтобы воплотить это в реальность.

Селди склонила голову набок, блеск в ее глазах задрожал от эмоций.

— Когда он родился, помнишь? Я видел его лицо — сильное и… это было лицо мужчины. — Он не рассказал ей о шрамах на лице Айрика и об абсолютной муке в его глазах. Это не имело значения — в том, что он видел, их сын был жив.

Равик прижался своим лбом к ее, прижимая свои губы к ее губам, чтобы не дать ей усомниться в его здравомыслии — у него не было ответов.

Тихо потянувшись за ее спину, он открыл дверь в спальню их сына.

— Давай просто обнимем его сегодня. Побудем с ним, пока он видит сны. Пока он всё еще только наш.

***

Прошли циклы. В Зармуре, центре операций Вейнари, где здания взмывали от ледяной почвы в холодные просторы космоса, Айрик исчез в рядах других детей в униформе. У него больше не было имени; теперь он был просто рекрутом, затерянным в море других рекрутов, вооруженных тренировочными клинками и плазменными ружьями, которых Алгоритм вырвал из детских отделений для ковки. Обычно их обучали в институте моразиров под руководством командиров и моразиров, которые в данный момент не находились на активных миссиях. Умственные и физические тренировки были одинаково суровыми.

В другое время их бросали в войну, существование которой Вейнари отказывались признавать — против миров, сопротивляющихся прогрессу, который Вейнари стремились распространить. Они сражались бок о бок со взрослыми силами щита на настоящих полях сражений, иногда получая приказ идти впереди стандартных шеренг. Расчетливая отбраковка, гарантирующая, что обучение — или ковку, как это официально называлось, — переживут только сильнейшие.

С каждым днем ряды его отряда редели. Группа товарищей Айрика по ковке поддавалась ранениям, слишком тяжелым, чтобы их могли исцелить даже камеры, пока не остались только он и еще один ребенок, Торрен. Призывались новые отряды, забранные из детских палат, чтобы заменить их.

Айрик смотрел, как страх сдавливает его грудь и перехватывает дыхание, когда рекрутов — детей — сбрасывали в печи для кремации после неудачных попыток реанимации в камерах. Запертый на космических транспортах, возвращающихся с поля боя, он не мог никуда сбежать. Вокруг были лишь пустые лица других рекрутов, повторявших клятву, словно мантру: Неприкосновенный. Неплененный. Непокоренный. Я буду неубиваемым.

Он тоже горячо повторял эти слова, даже когда командиры кричали на него, изрекая угрожающие истины, адресованные лично ему. Что он дикий. Что использование регенерационных камер убьет его быстрее, чем любая рана, полученная при ковке. Усвой это сейчас, не совершай ошибок и выживи, говорили его командиры. Или вернись к звездам в виде пепла. И то, и другое было бы почетным концом — лучшим, на что мог надеяться ребенок, рожденный диким.

Страх затвердел, превратившись в холодную отрешенность — то, что заставляло его мышцы двигаться быстрее, позволяло бить сильнее и прогоняло нерешительность. Трансформация в моразира произошла так быстро, что мальчик его возраста не мог бы определить, когда именно это случилось.

Он знал лишь то, что однажды проснулся и больше не чувствовал тепла. Но что еще важнее, он не чувствовал холодного паралича страха. И, возможно, эта эволюция означала, что он выживет.

Лишь однажды ему разрешили вернуться в поместье: во время празднования восхождения нового генерала в Оурекс, однодневного перерыва в ковке, так как командиры должны были присутствовать на голосовании.

— Вы прокляли меня, — спокойным голосом сказал Айрик в ту ночь, сидя за широким столом напротив своих прародителей. Он втирал заживляющий гель в еще сочащуюся рану на щеке, и внутри уже закипало раздражение по поводу шрама, который должен был остаться. Он отвлекся в поле, и другой рекрут захотел посмотреть, течет ли из дикого кровь того же цвета, что и у всех остальных. — Теперь каждый, едва взглянув на меня, узнает, кто я такой.

— И кто же ты такой? — спросил его отец, взглянув на сидящую рядом Селди.

Айрик свирепо уставился на него, прищурив глаза.