АльтерНатива (СИ) - Номен Квинтус - Страница 7

Начать с того, что на фабриках и заводах свыше девяноста процентов работающих официально считались крестьянами, и вовсе не потому, что они в деревнях жили, а потому что крестьянами они и были. Простыми мужиками и бабами, которые в свободное от крестьянских трудов времени приходили на заводы подработать. И, соответственно, им было вообще наплевать на результаты своего «рабочего» труда, а так как на самом-то деле никакой профессией они не обладали, работу они выполняли самую неквалифицированную.

А вот примерно половина из рабочих уже квалифицированных не были и «городскими обывателями», а считались дворянами или духовенством. И я, когда отец мне некоторые детали прояснил, этих дворян и представителей духовенства прекрасно понял: учитель в гимназии получал оклад жалования в районе восьмидесяти рублей, чиновник средней руки в госконторе — рублей шестьдесят. А кузнец, например, мог легко получать и двести рублей в месяц, ну а квалифицированный слесарь-инструментальцик на заводе нередко и до трехсот мог зарабатывать. Конечно, это касалось именно высококвалифицированных рабочих, обычные «потомственные мастеровые» в месяц что-то в районе тридцатки зарабатывали — но мне не сам по себе заработок интересен был, а отношения между людьми. И вот рабочие именно квалифицированные с «простыми работягами» тоже «существовали в разных пространствах».

А вот среди своей касты люди друг с другом и общались на равных, и всем было плевать, родители у тебя у станка стояли или покойников отпевали, или даже «угнетали крестьян»: мастером на заводе, где отец работал, был некий Виктор Филиппович, потомственный дворянин, помещик и домовладелец. Поместье, правда, у него было небольшое и им управляла его сестра, а вот дом доходный на Нижней Масловке был вполне приличный — но сам он считал, что доход с дома — это хорошо, однако человек должен и самостоятельно что-то полезное делать. И на фабрике все станки лично обслуживал. И с отцом поддерживал не только деловые, но и дружеские отношения: например, я узнал, что часы напольные он по просьбе отца привез…

А среди остальных рабочих на заводе взаимоотношения были тоже «разнообразными»: человек пятнадцать из тех, кто просто рабочими были (хотя и «средней квалификации») друг к другу относись минимум с уважением, а еще с полсотни работяг, как раз из «крестьян», они вообще за людей не считали. И не считали исключительно из-за их отношения к результатам работы: вроде люди и трудились, но им было плевать, что получится — а «настоящие рабочие» привыкли гордиться тем, что они делают. Не процессом, а результатом гордиться, и отец мне популярно объяснил, в чем принципиальная разница между рабочими и «пролетариями», и почему как раз рабочие никогда ни в каких забастовках участия не принимали. Ну, в принципе все это было понятно, а вот почему все же забастовки происходили и вообще почему случилась революция, я пока что не понял совершенно. Ну да ничего, за неполную неделю с этим точно разобраться невозможно…

Но я и не старался, а просто пока «собирал информацию». Потому что мысленно я больше «готовился к предстоящей войне», а там задачек возникала сразу просто огромная куча. Которые десятилетний мальчишка решить точно не способен, даже если у него за плечами уже и школа, и два института, не способен. Но если к работе подключить других людей… Вот только кого? Я (то есть Федька) тут пока никого из «способных» просто не знал…

Но это я пока не знал, а возможно, что скоро узнаю: вон, господин Салтыков вроде моими рассказами про «правильный патрон и правильную винтовку» заинтересовался. Когда я к нему в пятницу вечером пришел, он как раз в тире снова стрелял, а когда закончил, посмотрел на меня, улыбнулся и поинтересовался:

— А сам-то ты стрелять умеешь?

— Умею, а что толку? У меня даже монтекристо нет, и денег на патроны я пока заработать не могу. Я же учеником пока, а патроны — они дорогие!

Ну да, коробка на двести пятьдесят патронов стоила в магазине рубль. А маленькая, на сто штук — и вовсе сорок пять копеек, но все равно деньги по моим меркам немаленькие! А пулькой из такого патрона можно было разве что воробья подстрелить, голубя уже только испугать получалось…

— Ладно, вот тебе десяток патронов, можешь попробовать по мишени пострелять, — Василий Михайлович повесил небольшую бумажную мишень на стенку. — Но потом винтовку бесплатно вычистишь, — и он мне протянул другое ружье, а не то, из которого сам стрелял. — Посмотрим, как у нас оружейные мастера стрелять умеют…

Подвал, в котором господин Салтыков себе тир устроил, был большим, и в тире у него было две «позиции» обустроено: на десять саженей и на двадцать. То есть примерно на пятнадцать метров и на тридцать, но когда я пошел с ружьем к дальней, он рассмеялся и сказал, чтобы я «хотя бы с десяти саженей научился в мишень попадать». Понятно, что меня такое отношение сильно задело и я решил «буржую класс показать». И показал: с десяти саженей я вообще в мишень попал четыре раза…

А потом, когда я тихо чистил две винтовки, Василий Михайлович мне предложил новую интересную, по его мнению, затею:

— Федька, ты ко мне в воскресенье зайди еще, часов в одиннадцать.

— Зайду, конечно, только у вас уже масло для чистки заканчивается. И ветошь. Ладно, ветошь я бесплатно принесу, а вот масло…

— Ты приходи не чтобы ружья чистить, а поговорить… с одним человеком. Разговор, мне кажется, будет надолго, так что я тебе за это три рубля еще заплачу.

— То есть масла уже не надо?

— Хм, действительно, заканчивается оно… вот еще тебе рубль за масло, сдачу себе оставь… И ты это, если меня дома еще не будет, то ты во дворе подожди: сам знаешь, что по воскресеньям на дорогах творится…

Обычно по субботам у нас посетителей немного, но тут клиенты как с цепи сорвались: принесли три ружья «для срочной починки», затем еще околоточный пришел с просьбой «срочно посмотреть, почему у его Бульдога барабан туго крутится», еще по мелочи народу разного заходило немало — в общем, крутились мы с Макаром Савельевичем как белки в колесе. И домой я ушел уже в девятом часу, уже после того, как отец за мной в мастерскую зашел, недоумевая, почему я все еще не дома. А насчет воскресенья я его заранее предупредил, и поэтому будильник отец поставил «на попозже». То есть на половину седьмого: он сказал, что «нельзя привыкать у позднему подъему». И вот спрашивается: зачем мне в такую рань в воскресенье-то вставать? Мне же к Салтыкову только к одиннадцати, а до его дома идти всего-то минут пять! Но вставать все же пришлось, еще уборкой дома пришлось заняться, а отец еще проследил, чтобы я во все чистое оделся. В принципе, тоже верно, я-то обычно всю неделю в одной и той же одежде ходил, меняя ее только в субботу после бани — но раз я в субботу в баню не попал, так зачем чистое-то на грязное тело надевать? Однако отец был непреклонен, и пришлось все выстиранное надевать — а это означало, что вечером мне эту одежду снова перестирывать придется. И уже не после бани, а после мытья в тазике на кухне — а это то еще удовольствие. Впрочем, я и сам не заметил, как почти сразу переключился на «еженедельный режим мытья», вероятно, тут уже Федькины привычки возобладали…

Но и кое-что от Андрея Федоровича во мне осталось: я перед тем, как переодеваться, все же в тазике помылся и к Салтыкову пошел весь из себя чистый. На всякий случай я даже пораньше вышел: идти-то недолго, но всякое может случиться по дороге. И случилось, но не по дороге, а когда я уже дошел: Салтыкова дома не оказалось. А дворник мне сказал, что «он почти час уже как уехал, но сказал, что ежели ты к нему придешь, то нужно подождать, он скоро». Правда, скоро затянулось еще почти на час, но дворник меня даже чаем напоил (а я потом уже узнал, что Василий Михайлович ему на это даже какую-то денежку выдал). Но оказалось, что ждал я не напрасно.

Уже ближе в полудню господин Салтыков въехал во двор на своем автомобиле (если Федька не напутал, то марки Байяр-Клемент), и с ним был еще какой-то важный господин с большой бородой. Причем Василий Михайлович сразу в дворницкую и сунулся, а увидев, что я там сижу, обрадовался и пригласил меня уже к себе домой: