Лаки (ЛП) - Стэпли Марисса - Страница 37

— Это как будто кто-то её забрал, — сказала Лаки Кэри, когда он вернулся. — Как будто кто-то её украл. Бетти никогда бы не сбежала.

— Может, она почувствовала, что мы вот-вот уедем, и не захотела ехать. Постарайся не переживать об этом, хорошо? Ты не можешь это исправить. Нам нужно двигаться дальше.

— Как я могу не переживать о ней? Она всё, что у меня… — Она чуть было не сказала: Она всё, что у меня есть . Но это было неправдой. У неё был Кэри. У них были деньги. Ей нужно было начать верить, что то, что действительно оставалось в её руках, имеет значение.

Бетти не вернулась домой. Прошли дни, и настало время им уезжать.

— А что, если кто-то найдёт Бетти? Разве мы не можем отложить отъезд? Ещё на пару дней?

— Мы не можем здесь оставаться, — сказал Кэри. — Нас поймают. Фондовый рынок упал ещё сильнее. Сколько клиентов сегодня звонило тебе, спрашивая про свои деньги?

— Слишком много, — признала Лаки.

— Детка, пора. Нам нужно отсюда выбираться. Мы и так слишком долго ждали.

Но это ощущалось неправильным. Казалось плохой приметой уезжать на такой ноте, будто, если они уедут вот так, любой шанс на счастливую жизнь будет потерян. И она всё ещё держалась за надежду. Кто-то позвонит насчёт Бетти.

— У меня идея, — сказала Лаки. — Что, если мы поедем в Лас-Вегас? Что может быть веселее? И там безопасно; мы знаем, как быть незаметными. — Внезапно это показалось именно тем, что им нужно сделать. Идеальным способом нажать кнопку перезапуска её жизни и выиграть ещё немного времени. — Мы столько потеряли. Нам нужно сделать что-то особенное — уйти с блеском. Разве нет? Прежде чем мы уедем навсегда?

Кэри обнял её, посмотрел вниз на неё.

— Это сделает тебя снова счастливой? Потому что мне ненавистно видеть тебя такой грустной.

— Да, сделает.

— Хорошо, — сказал Кэри. — Что такое ещё одна ночь в Америке, в конце концов? Никто не найдёт нас в Неваде.

На следующий день они сели в свой серебристый «Ауди» и поехали.

Февраль 1982 года

НЬЮ-ЙОРК

Маргарет Джин вернулась в постель в ту ночь, когда ребёнок плакал на ступенях собора Святой Моники, а мужчина в блестящих туфлях посмотрел ей в глаза и сказал: «Это моё дитя». Но уснуть она не смогла. Когда рассвело, она пошла к сёстрам и спросила о своём послушничестве. Ей сказали, что действительно решили принять её в орден, и она почувствовала нечто неожиданное: облегчение настолько глубокое, что оно граничило с восторгом. Внезапно именно этого она и хотела. Искупить себя — и искупить других.

Прошли недели, когда Сестра Маргарет Джин — так её теперь звали — услышала, что в приходе появилась молодая женщина, спрашивающая о ребёнке, оставленном на ступенях.

— Ты ведь ничего не слышала в ту ночь, когда дежурила, правда? — спросили её сёстры.

— Нет, конечно нет, — сказала Сестра Маргарет Джин, и они ей поверили, потому что кто бы стал лгать о таком? Бедная девушка, говорили все монахини. Бедняжка, наверное, не в своём уме.

Сестра Маргарет Джин сразу поняла, что это правда: молодая женщина действительно была не в своём уме от горя. И в этом новом воплощении себя — как помощница, как искупительница, как кто-то совсем иной, чем та женщина, какой она была раньше, — та, что выманивала у людей деньги, а потом прятала себя, чтобы не платить за свои преступления, — она собиралась ей помочь.

Когда она подошла к ступеням, молодая женщина была внизу, шла медленно, плечи опущены — портрет уныния. Волосы у неё были рыжие, как пламя, так что её было легко проследить. Сестра Маргарет Джин шла за ней, пытаясь придумать, что сказать. Наконец она оказалась достаточно близко, чтобы протянуть руку и коснуться плеча молодой женщины.

— Убери свои ру—

— Нет, нет, я не хочу тебя обидеть, — сказала Сестра Маргарет Джин. — Я хочу помочь. Пожалуйста, пойдём со мной.

В глазах молодой женщины была надежда — глазах необычного зелёного цвета, как изумруды или как лаймовые леденцы, которые Маргарет Джин в детстве покупала за гроши.

— Вы знаете, где мой ребёнок? — сказала девушка.

— Позволь мне угостить тебя завтраком. Давай поговорим.

Они пошли в кафе, которое Сестра Маргарет Джин помнила по своей прежней жизни, когда проводила время, сближаясь с больными или пожилыми людьми, живущими одиноко. Она пробиралась в их жизни, а потом в их завещания. Это было систематично и стало зависимостью. Она получала больше денег, чем знала, что с ними делать. Она говорила себе, что причиняемый ею вред не настоящий, что на самом деле она делает последние дни людей счастливыми. Но если и было что-то, чему она научилась в приходе, читая всю эту Библию, так это то, что воровство есть воровство есть воровство.

Молодая женщина молчала, глаза широко раскрыты, преследуемы, поэтому Сестра Маргарет Джин заказала за обеих: блины, яйца, картофель, фрукты, кофе, апельсиновый сок. Молодая женщина явно была голодна. Сестра Маргарет Джин наблюдала, как та ест, потом наконец спросила её имя.

— Валери Манн.

Сестра Маргарет Джин заметила, что перёд рубашки девушки мокрый, и сняла свой кардиган, чтобы дать ей прикрыть протекающее молоко. Ей хотелось спросить, кто она, откуда, почему оставила своего ребёнка на ступенях прихода — но задать этот вопрос значило бы себя выдать; девушка бы поняла, что она видела ребёнка и позволила незнакомцу унести её. Она хотела искупления — но не хотела быть пойманной. Поэтому сделала то, в чём была хороша: придумала историю.

— Я… — Сестра Маргарет Джин помолчала, потом начала снова. — Я известна своими святыми видениями. И у меня было одно о твоём ребёнке. Я видела её в долгом и ярком сне. Она красивая малышка, с волосами как у тебя, и решительным, крепким криком.

Валери отложила вилку.

— Вы видели её, — сказала она, теперь её зелёные глаза были лазерно-пронзительными.

— В своём разуме, — поправила Сестра Маргарет Джин. — Во сне.

— Так вы верите мне, что я принесла своего ребёнка в ваш приход?

— Верю. Я знаю, что она была там.

— Так что ещё? Вы знаете, где она теперь?

— Она в безопасности, — сказала Сестра Маргарет Джин. — Она любима. — Она закрыла глаза, будто видя ребёнка. Единственный способ заставить людей поверить в то, что ты говоришь, — по-настоящему верить в это самой. — Она с семьёй. Они нашли её на ступенях, и, поскольку молились о ребёнке, решили, что она чудо. Поэтому забрали домой. Тебе не нужно за неё беспокоиться. Она в безопасности, о ней заботятся. Я знаю это наверняка.

Валери сидела неподвижно, вилка теперь заброшена.

— Так кто-то её просто забрал?

— Семья. Она в безопасности.

— Они живут в хорошем доме? Родители выгнали меня, когда узнали, что я беременна. Мой парень переехал в Техас.

— Она здорова, благополучна и любима, обещаю.

— Может, обратиться в полицию? Может, попробовать найти их?

— Ты этого хочешь? Найти её? — Сестра Маргарет Джин наблюдала за девушкой, наблюдала, как та отводит взгляд, испуганно.

— Оставление ребёнка — преступление. Если я попытаюсь её найти, придётся признаться, что я сделала. — Одна из слёз молодой женщины упала на столик из формайки.

Сестра Маргарет Джин презирала себя. Но теперь она зашла слишком далеко.

— Где ты живёшь, девочка?

Валери подняла взгляд.

— Я живу в приюте, — сказала она, потом вздохнула. — Я хотела для себя намного большего, понимаете? Я была решительно настроена оставить ребёнка, поступить с ней правильно — но потом, когда она родилась, и я осталась одна, без единого человека, без денег, вообще без ничего, я просто — сломалась. Увидела свою жизнь и то, какой она станет. Увидела других женщин с детьми, живущих в приюте, и как беспросветно у них всё. Внезапно я решила, что у моей дочери — я назвала её Джулией — должен быть шанс на что-то лучшее. — Она закрыла лицо руками, и плечи её тряслись какое-то время. Плач был тихим, но интенсивным, будто внутренний крик. Он не привлекал внимания. — Я так испугалась. Я совершила ошибку. Думала, может — у меня была такая идея, что я могу оставить её с кем-то, кто найдёт ей хорошую жизнь, а я всё ещё смогу закончить школу, поступить в колледж и кем-то стать — что мы обе можем кем-то стать, даже если для этого придётся разойтись. Я решила, что если она останется со мной, мы обе останемся никем. Что мы, может, даже будем голодать. Я решила, что приношу жертву, и что это ради её же блага. Я в это верила — но как я могла? Я проснулась сегодня утром и поняла, что никогда не стану кем-то без неё. Поэтому я вернулась — а её уже нет.