Лаки (ЛП) - Стэпли Марисса - Страница 35

У задней двери висела пробковая доска со списком правил:

Курить внутри запрещено. Свечи запрещены. Открытый огонь запрещён. Мебель не переставлять. Вечеринки запрещены. Громкая музыка после 22:00 — полиция БУДЕТ вызвана. Потрошение рыбы производится ТОЛЬКО в потрошильне! Не на заднем крыльце. Не на вашей кухне!

Пустой желудок Лаки заурчал даже при неаппетитной мысли о потрошении рыбы. Впрочем, у неё всё равно не было снастей, чтобы что-то поймать. Но, честно говоря, ей хотелось бы, чтобы были. Она по привычке открыла холодильник. Он был пуст. Она постояла перед ним, позволяя прохладному воздуху обдувать лицо и тело мгновение, прежде чем снова закрыть.

Дверь в гостиной вела на дощатую террасу. Она выходила на реку и была окружена соснами. Она вышла наружу, и её пальцы ног попали в комок сосновой смолы, стекшей с деревьев. Она какое-то время смотрела на медленно текущую реку, пытаясь отвлечься от голода.

Потом она вернулась внутрь и надела туфли. Вышла из домика и пошла по пыльной дороге. Прежде чем свернуть к дороге, она остановилась поздороваться с лошадьми, собравшимися у изгороди. Погладила бархатистую морду одной из них, мысленно отметив, что нужно завтра спросить у Глории их имена. Потом пошла по главной дороге, ведущей в ближайший город. Это заняло немного времени. На табличке было написано, что город называется Дюваяж, население 534 человека. Центр города состоял из заправки, закрытого магазина подарков, пиццерии с грязными окнами и продуктового магазина.

В продуктовом Лаки взяла корзину и бродила по тесным рядам, набирая кофе, арахисовое масло, несколько мятых яблок со скидкой. Она мысленно держала счёт ниже двадцати долларов: буханка хлеба, несколько коробок макарон с сыром, пакет салата, батончики мюсли и молоко.

— С вас 19.11, — сказала кассир, и Лаки протянула ей двадцатку. Потом, когда женщина открыла кассу, Лаки достала из кошелька последнюю двадцатку. — Разменяете это? Пятёрками? — сказала она.

— Конечно. — Кассир отсчитала четыре пятёрки, вручила их Лаки и снова повернулась к кассе. Молниеносно, так, как научил её отец, Лаки спрятала одну из пятёрок в рукав. — Ой, извините. Вы дали мне только пятнадцать, — сказала она, веером раскладывая три пятёрки.

— Мои извинения. Я была уверена, что отсчитала четыре пятёрки, — сказала кассир. — Но сейчас я не могу открыть кассу заново, так что вам придётся подождать.

— Всё нормально, Карла, — раздался другой голос. — Вот, возьми мою пятёрку, а с Карлой рассчитаешься потом.

Лаки обернулась. Это была Глория, и её брови были подняты.

— Бери, — сказала она, и Лаки взяла, чувствуя, как щёки начинают гореть от стыда. Глория видела, как она обманула кассира на сдаче, она это знала.

— Спасибо, — сказала Лаки. — Увидимся в лагере. — Она подхватила бумажный пакет с продуктами одной рукой и вышла. Но Глория быстро расплатилась за свои продукты и последовала за ней.

— Эй, — сказала она, подойдя сзади. — Подвезу. — Она указала на тусклый красный пикап. — Вот и я.

Лаки залезла внутрь. Глория завела грузовик и выехала со стоянки.

— Где ты этому научилась? — спросила она, включая поворотник налево. — Потому что я знаю только одного человека, который мог обсчитать кого-то так быстро, что ты почти не понимала, видела ли это. И звали его тоже Армстронг. Джон Армстронг. Вы родственники? Мы были женаты. Помоги мне Господь, до сих пор женаты, хотя я не видела его больше нескольких десятков лет. — Глория достала из-под сиденья флягу, сделала глоток, продолжая вести машину, потом протянула её Лаки. — Хочешь?

Сердце Лаки бешено колотилось. Она взяла флягу. Что бы там ни было, оно обожгло горло по пути вниз, и она постаралась не поперхнуться и не закашляться. Она надеялась, что это придаст ей смелости, но пришлось сделать ещё один глоток, прежде чем она смогла сказать:

— Да, я родственница Джона Армстронга.

— Не думала, что у него ещё остались живые родственники. Потерял семью в автокатастрофе, когда был маленьким. Боже, я не вспоминала о нём годами. Как он?

— В тюрьме.

— Не могу сказать, что удивлена. — Глория снова протянула ей флягу, но Лаки покачала головой. — Часто с ним виделась, навещала?

— Я его дочь.

Глория ударила по тормозам, и грузовик занесло на гравии. Она свернула по дороге к лагерю.

— Его дочь? — Она припарковала грузовик перед своим трейлером.

Вот и настал момент. Ей нужно было это сделать. Лаки достала распятие из-под футболки, повернулась к Глории и подняла его.

— Я и твоя дочь тоже. Та, которую ты оставила, в Куинсе.

Глория посмотрела вниз на распятие на цепочке на шее Лаки.

— О чём ты, к чёрту, говоришь и что это такое?

— Я твоя дочь. Это ожерелье — всё, что у меня осталось от тебя. Он сказал, ты была… — Теперь, когда она встретила Глорию, это звучало настолько нелепо, но она всё равно продолжила. — Он сказал, ты была очень религиозной. Это распятие было твоим. И ты оставила его мне, когда тебе пришлось уйти от нас. Потому что у тебя была послеродовая депрессия, и ты не могла остаться. Я тебя прощаю, я просто хочу тебя узнать.

Глория издала лающий смех.

— Он тебе это сказал, значит? — Она потянулась вперёд и коснулась креста на цепочке Лаки, подержала его в мозолистых пальцах, прежде чем отпустить. — Девочка, я не твоя мать. И вообще ничья. У меня в подростковом возрасте случилась инфекция, и мне удалили все внутренние женские органы. Джон говорил, что не против — но потом ему приспичило завести ребёнка, и однажды он пришёл домой с одним. С тобой, полагаю.

— Со мной… полагаешь?

— Вот почему я от него сбежала. Это было самое безумное — просто подобрать тебя вот так, со ступеней церкви. Ему следовало вызвать полицию.

Лаки уставилась на неё. Что она говорит? Что Джон где-то её нашёл?

Глория прищурившись посмотрела на распятие.

— Он пришёл домой с тобой на руках и что-то бормотал про то, что нашёл тебя на ступенях какой-то церкви, сказал какой-то монашке, что ты его, а монашка дала ему это ожерелье, чтобы он мог купить тебе детской смеси и подгузников. Он приносил домой много чего чужого — но ребёнок стал, чёрт возьми, первым.

Лаки не хотела, чтобы это было правдой. Она потянулась к ручке двери, щёки горели от стыда, источник которого она не могла определить, слёзы наворачивались на глаза. Будь она проклята, если собиралась сидеть в пикапе Глории и плакать над правдой о том, откуда она на самом деле взялась.

— Постой, — сказала Глория. — Не уходи. Ты в шоке. Я понимаю. Но ты бы не пришла ко мне, если бы тебе больше некуда было идти. Верно? Может, объединим усилия?

— Объединим усилия?

Глория снова протянула флягу; Лаки покачала головой, оцепенев.

— Мне уже осточертело это место, осточертела эта жизнь, знаешь ли? И — и, глядя на тебя, думая о Джоне, каким бы плохим он ни был, это напоминает мне о некоторых больших мечтах, которые у меня когда-то были. Просто похоже, что на этом этапе моей жизни есть только один способ воплотить эти мечты — быстрый путь. Если тебя растил Джон Армстронг, ты знаешь, о чём я.

Лаки сжала пальцами распятие, потом потянула его. Ей хотелось, чтобы цепочка порвалась, но та не поддавалась.

— Люди, которые живут в лагере, большинство из них старики. Заставляет задуматься, есть ли способ вытянуть из них немного лишнего так, чтобы никто не заподозрил. Понимаешь? Но без напарника это трудно провернуть. А тут — вот ты. Дочь Джона Армстронга, с ловкой рукой на обмане со сдачей. Уверена, он научил тебя и ещё кое-чему. Верно? — настаивала она.

На этот раз, когда Глория протянула флягу Лаки, та её взяла и позволила большому глотку обжечь пищевод.