Девятиэтажка. Трилогия (СИ) - Ветров Клим - Страница 24

Сергей знал, что на них. Времени на подготовку было мало, начали когда стало ясно что ладья не вражеская. Смысл был именно удивить. И теперь, когда молодцы опустили носилки на край стола и принялись выставлять угощение, Сергей смотрел на лицо посла.

Сначала на стол легла белая льняная скатерть — уже невидаль. Потом пошли тарелки: фаянсовые, с синим ободком, из старого советского сервиза. На них горками лежал нарезанный хлеб — белый, пшеничный, мелкопористый, источавший такой запах, что у Доброги дрогнули ноздри. Рядом встали пиалы с золотистым мёдом, розетки с вареньем — клубничным и малиновым, — блюдо с печеньем и сушками. А в центре водрузили термос, и когда один из носильщиков отвинтил крышку, воздух наполнился ароматом настоящего черного чая. Завершили картину фарфоровые чашки с блюдцами и серебряные ложечки, тускло блеснувшие в утреннем свете.

Доброга замер. Он смотрел на белый хлеб, как на чудо. Потом перевёл взгляд на прозрачные розетки с вареньем, на серебро, на парящий чай. Его дружинники за спиной зашептались, один перекрестился. Сергей взял ломоть хлеба, макнул в мёд, откусил, — показывая что еда не отравлена, как научила Анна, и предложил послу.

— Отведай. Это наша еда.

Доброга взял с тарелки хлеб, осторожно, двумя пальцами, откусил. Прожевал. Лицо его на мгновение потеряло посольскую непроницаемость — в нём мелькнуло почти детское изумление. Он отхлебнул чай, зажмурился. То ли от сладости, то ли от жара.

Сергей смотрел на лицо Доброги и думал о том, что Анна оказалась права. Самый обычный белый хлеб, который там, дома, был чем-то само собой разумеющимся, здесь оказался чудом. Потому что местные пекли лепёшки из грубой муки, пресные, жёсткие, часто с золой и отрубями. А то, что лежало сейчас на фаянсовой тарелке, было хлебом из другого мира. В прямом смысле.

Так совпало, что печь закончили аккурат за день до визита. Строили её долго, собирали кирпичи по дому, таща всё, что годилось. У одного нашлось пара кирпичей, у другого. Кто-то вьюшку на антресолях нашел, кто-то колосники. Сергей в процесс не вникал, видел только результат, — приземистую, чуть кривоватую, но настоящую печь.

Прогнав несколько топок, печку передали женщинам, и те тренировались до самого вечера, — меняли пропорции, пробовали разную формовку. Что-то сразу съели сами повара, но лучшие образцы отложили для дегустации, и теперь этот хлеб лежал на фаянсовой тарелке перед послом.

Пока Доброга ел — а делал он это аккуратно, с достоинством, не набрасываясь на угощение, — двое бойцов Сергея принесли небольшой сундучок и поставили на дальний конец стола. Посол покосился на него, не переставая жевать, и в его взгляде мелькнуло любопытство. Сундучок был китайский — красное дерево, покрытое глянцевым лаком, с металлическими уголками и замочком в виде драконьей головы. По бокам шла гравировка: тигры, журавли, какие-то цветы, переплетённые стеблями. Даже в двадцать первом веке такая вещь считалась красивой, а уж здесь, где не знали ни лака, ни тонкой резьбы по дереву, она выглядела как волшебство. Доброга отложил хлеб, вытер пальцы о край скатерти и уставился на сундук.

Что находится внутри, Сергей не знал. Генерал явно распорядился в последний момент и Сергей понятия не имел, что они туда положили. Он встал, подошёл, откинул замочек и открыл крышку.

Внутри, на бархатной тряпице, лежало несколько предметов.

Первым Сергей увидел зеркальце — небольшое, круглое, в металлической оправе. Для этого времени — чудо чудное, ибо отражало лицо с такой чёткостью, какая здесь была немыслима. Рядом с зеркальцем лежала лупа — стеклянная линза в пластике с ручкой. На счет этого Сергей ничего сказать не мог, но если положили, значит тоже чудесное. Дальше — две ложки и вилка из нержавейки. Простые, советские, с фабричным штампом, но отполированные до блеска. Металл, который не ржавеет, для человека, привыкшего к железным ножам, покрывающимся ржавчиной после первой же трапезы, это так же было чудом.

Отдельно, в маленьком холщовом мешочке, лежали стеклянные бусы — ярко-красные, синие, зелёные, гранёные, играющие на свету, как драгоценные камни. Ещё — кусок туалетного мыла в вощёной бумаге, издававший тонкий цветочный запах. И последним — толстая тетрадь в клетку, с белоснежной бумагой, перехваченная резинкой.

Он поднял взгляд на Доброгу. Тот смотрел на содержимое сундука и молчал. Его дружинники за спиной привстали, чтобы лучше видеть, но не решались подойти. Сергей закрыл крышку, задвинул замочек и подтолкнул сундучок к послу.

— Это дары вашему князю от нашего, — сказал он по слогам. — Пусть знает — мы умеем не только воевать.

Посол встал, снова вытер пальцы о край скатерти и махнул рукой в сторону ладьи. Тотчас четверо воинов в плащах сошли на берег и направились к столу. В руках они несли дары — так же, как и хозяева, князь готовился к встрече и хотел показать свою щедрость.

Первым на стол лёг меч в ножнах. Клинок из хорошей стали, с узким долом, сияющий на солнце. Рукоять обмотана тонкой серебряной проволокой, навершие — литое, в виде головы сокола с гранатовыми глазами. Ножны обтянуты тёмно-красной кожей, с серебряными накладками.

Рядом положили связку каких-то шкурок — десятка два, не меньше.

Следом — глиняный горшок, залитый воском.

Последним на стол лёг небольшой деревянный ларчик, а в нём — украшения: серебряные височные кольца с подвесками-уточками, бронзовая заколка — Сергей не разбирался в них, янтарные бусы и серебряный крестик на тонкой бечевке.

Доброга обвёл рукой дары и сказал — медленно, чтобы Сергей понял:

— От князя. В знак дружбы.

Сергей кивнул, принимая.

После обмена дарами Доброга снова сел за стол, положил руки перед собой и заговорил. Теперь это была не короткая посольская речь, а долгий, обстоятельный разговор — с жестами, с паузами, с повторениями. Сергей слушал, напрягая слух, и чем дальше, тем больше понимал общий смысл, хотя нюансы по-прежнему ускользали.

Доброга говорил о хазарах. О том, что каган требует дани всё больше, что прошлой весной его сборщики забрали не только зерно и шкуры, но и десяток людей — четверых молодых парней и пол дюжины девок из княжьего села. Говорил о том, что князь не может воевать в одиночку, что дружина у него невелика, а соседи — кто боится хазар, кто сам под ними ходит. Говорил о варягах, что приходят с моря, грабят и уходят, и нет на них управы. Размахивал рукой в сторону степи — там печенеги, — потом в сторону моря — там свеи. Получалось, что враги со всех сторон, а друзей — раз-два и обчёлся.

Сергей кивал. Вставлял короткие «да», «понимаю», «добро», когда требовалось поддержать разговор. Несколько раз Доброга спрашивал что-то прямо, и тогда Сергей отвечал — коротко, как учила Анна: «Князь решит», «Будем говорить», «Поможем, если ваш князь сдержит слово». Получалось коряво, но посол, кажется, понимал.

Рация на поясе едва заметно мигала светодиодом — передача шла, и каждое слово уходило в эфир. Сергей не переживал, что что-то упустит: всё фиксировалось, и вечером можно будет разобрать подробно.

Наконец посол выговорился. Он поднялся, огладил бороду, поклонился — уже не так церемонно, как вначале, а скорее по-человечески, добродушно. Сергей встал, ответил тем же.

Они проводили гостей до ладьи. Доброга взошёл на борт последним, ещё раз обернулся, посмотрел на девятиэтажку, потом кивнул своим и ладья отчалила, взбивая вёслами воду.

Глава 10

Сокровища

После визита Доброги прошла неделя, и за это время к девятиэтажке дважды приставали корабли торговцев. Первым пожаловал маленький кораблик — одинокий, неказистый, с десятком гребцов и коротенькой мачтой. Привёз местный товар: выделанные шкуры, дублёную кожу, мотки сыромятных ремней. Генерал велел не торговаться — взять всё, и заплатить серебром. Торговец, не веря своему счастью, сгрёб монеты и уплыл восвояси, а кожа тут же ушла в кладовку, особой нужды в ней пока не было.