Разводиться запрещено (СИ) - Тодорова Елена - Страница 97

– Сюда, блядь, – рубанув этот глухой приказ, дергает ближе.

У меня аж воздух из легких выбивает. Платье вмиг становится тесным, потому что ребра на вдохе, который я тут же пытаюсь совершить, слишком уж усердно расходятся вширь.

Что происходит вообще?..

Действуя с первобытной честностью, Нечаев готов нарушить все догмы. Готов на публичное насилие. Только бы доказать мне, а заодно и всему миру, что я в его власти. Утвердиться в своем праве настолько, чтобы ни у кого сомнений не осталось.

Еще буквально мгновение, чтобы меня окончательно поплавило, и под абсолютно идиотские, но отчего-то волнующие возгласы разгулявшейся толпы Егорыныч утаскивает меня в реактивный, как тот самый ураган, танец. Я не сразу врубаюсь, что это полька, хотя именно ее в нашем регионе обычно и исполняют, если музыка быстрая. Схватываю на автомате, но на первых порах едва успеваю касаться ногами паркета, так стремительно Нечаев меня закручивает. И вроде ничего вопиюще предосудительного не делает… Мы даже телами толком не соприкасаемся. Но он держит так крепко и с такой страстью несет, что мне впервые кажется, будто мной овладевают. Егор захватывает меня, как в древние времена захватывали города. С варварским напором подавляет мою волю. Ведет, полностью подчиняя своей мощной мужской энергии. Превращает танец в акт обладания.

Это что-то первородное.

То, что присуще нашей природе. То, что еще предки использовали, когда способов заявить права перед всем людом не так много было.

Через танец, на публике, Нечаев меня берет. И столько в нем сейчас силы, власти, решительности, голых инстинктов… По максимуму.

Я чувствую себя отвоеванной, присвоенной, помеченной… У меня, черт возьми, кружится голова. Тело гудит, как ракета, которая по всем показателям должна взлететь, но ее, мать вашу, не отпускают. Нечаеву без труда это удается. И, что самое поразительное, он не боится того, что сдетонирую прямо у него в руках.

Он в принципе ничего не боится.

Это, Господи Боже мой, не может не восхищать. По силе же. Выше меня.

Переставляем ноги, подскакиваем, несемся кругами… Но глазами держим контакт. Взгляд Егора на протяжении всего времени такой интенсивный, что невозможно не отдаться со всей душой. Слишком много в нем накопленного, взорванного, пылающего и беспощадного. Доведен же до предела.

Мое сердце необъяснимые действия совершает. Никаким глаголом их описать невозможно. Могу отметить лишь то, что от них по телу эхо идет. А с ними трескучая расслойка.

Подол взлетает. За волосами я вообще не слежу – они то и дело оплетают Егора. Из-за этого наши нервы только мощнее звенят. А вокруг еще овации, свист, задорные и протяжные междометия.

– Браво! – повторяется с нарастанием.

Оказывается, что мы выиграли, распугав своим танцем всех остальных гостей.

Приходится тормозить, тогда как все существо разогнано, стремится еще нестись и нестись… Когда замираем, мое перед Нечаевским дрожит. Нечаевское же, как сверхмощный двигатель, на холостых оборотах вибрирует и едва заметно рокочет. Плечи вздымаются, дышим и задыхаемся. А он еще наклоняется и накрывает тяжелым, жестким жаром мой рот. Давит, плавит и стирает – все одним одуряющим действием, не подключая язык.

И снова свист, улюлюканье, аплодисменты, глупые выкрики.

– Отжал так отжал! – заряжает Шатохин, молотя своими ручищами.

Вижу это, когда Нечаев отстраняется, беспечно отсоединяя мою атомную станцию от своих реакторов. От реакторов, которые уже взяли под контроль главное управление, втянув меня в необратимую зависимость.

– Мужик, – чуть более спокойно, но, несомненно, авторитетно одобряет кто-то не менее важный, чем Шатохин. Из его же окружения. – Засчитано.

– Красиво взял! – вставляет третий, с самой обаятельной, почти чарующей улыбкой.

– Чистая победа!

И все в таком духе…

Только Роман Константинович не разделяет всеобщие восторги. Вперившись в Егора взглядом, осуждающе качает головой. Под таким взглядом, скажу я вам, можно и инфаркт схватить. Спасает лишь то, что в какой-то момент понимаю, что он попросту сдерживает улыбку. Пересекаясь взглядами с угорающей от свинства сыночка Миланой Андреевной, закусывает губы, чтобы скрыть, что так и рвется. Но через взгляд, один черт, проливается запертый внутри него свет.

– Ну че ты, папа? – лепечет, похрюкивая от смеха. – Может, уже расскажем, от кого наше третье чудо все сорок шесть хромосом взял?

– Все сорок шесть не взял, – отзывается отец семейства с той же невозмутимостью. Меня мурашит. Сознанием же подвисаю. Но желания встревать и говорить, что это даже биологически, не возникает. – Внешне больше остальных на тебя похож.

– Только глазами и цветом волос!

РКН кивает, мол: «Хорошо». Позволяет себе улыбку и тут же переключается, обращая внимание на меня. С какой-то особенной теплотой, которую, вероятно, не привык проявлять к сыновьям, жестом зовет к себе.

Я без колебаний иду, оставляя Егорыныча в компании неандертальцев, поздравляющих, словно он, черт возьми, кубок взял.

Роман Константинович в ожидании меня поднимает руку выше и опускает аккурат, когда я добираюсь – обнимая за плечи, по-отечески притягивает к груди. Я с огромным удовольствием льну. С первых секунд рядом с ним поразительно спокойно становится. Даже разболтанное Егорынычем сердце замедляется.

Милана Андреевна ласково гладит меня по спине, целует в висок и направляется к моим растерянным последними событиями родителям. Приобняв двоих, с оживленной болтовней увлекает к столам.

Егора парни тоже на сто граммов зовут. Он, естественно, не сразу соглашается. Смотрит в нашу сторону. Поймав какой-то знак от отца, сдержанно кивает и, опалив взглядом меня, уходит.

– Не обиделась? – обращается ко мне РКН.

Отстраняясь, заглядывает в глаза. А когда я заставляю себя мотнуть головой, прижимает еще крепче.

– Обиделась же, – заключает и коротко смеется. Так тепло, с душой смеется, что у меня от принятия кем-то моих не самых красивых чувств все сжимается. – Может, даже не на Егора, но обиделась. Не любишь проигрывать, правда? Вот же нашли друг друга… Два воина, – рассуждает, но не осуждает. Я только дышу. Все громче дышу. Говорить не могу. – Сложно вам будет, если не научитесь уступать. Нельзя каждый раз силой решать, кто на этот раз взял верх.

– Ну… – шепчу, наконец. – Зато нескучно.

– Нескучно. Никак нет. Прям ближний морской бой.

Я легкомысленно пожимаю плечами.

– Похоже, ни одному из нас не нужны безлактозные отношения.

Роман Константинович снова смеется. Потрепав меня по волосам, настаивает:

– Помни, что иногда, чтобы набрать скорость, нужно замедлиться.

– А я вот что-то слышала про десантника, который бежит сначала сколько может, а после сколько надо, – с улыбкой повторяя слова Егорыныча, который утверждал, что так завещал отец.

– Это для мужчин. И это не значит, что он не замедляется. На вечном спринте, дочь, ни одна зверюга не выдержит.

– Для мужчин, значит?..

– Не услышь превратно, милая. Мужчина обязан быть сильнее. Обязан нести большую часть ответственности. Это рабочее распределение, подкрепленное законами природы.

– Я понимаю, – выдыхаю, мягко потираясь щекой. – Вы умеете донести. Правда. Наверное, за таких, как вы, нужно благодарить Бога. Вы выравниваете любое безумие одним своим присутствием. А уж если слово молвите… Невозможно не прислушаться. Попадаете же прямо в душу. Спасибо. Но еще повоюем. По-другому пока не получится. Обещаю без жести.

За грудиной Романа Константиновича гремит от хохота.

– Вот уж чертяки.

– Сложность в том, что мне и нравится, когда Егор побеждает… И не нравится! Все слишком неоднозначно!.. Что-что, а поддаваться я ему точно не буду!

– Поддаваться ни в коем случае нельзя, – соглашается Нечаев и еще громче смеется.

Завершаем разговор, когда я говорю, что мне нужно отлучиться.

Иду, впрочем, не в уборную. В ней надобности нет. Забегаю в лифт и спускаюсь вниз. У главного входа топчется компашка. Не из наших. При виде меня притихают, включают настырное наблюдение.