Разводиться запрещено (СИ) - Тодорова Елена - Страница 94

Это ведь немыслимо! Просто кощунство какое-то!

Рядом мой Егорыныч… И он, блядь, в прайме[3].

А эта чертова мышь стоит, зырит своими несчастными оленьими глазенками и молит, лишь бы посмотрел в ответ. Вся такая утонченная, трепещущая и бесхребетная – прям пристань загулявшего поэта.

Да и пусть возвращается этот ее поэт! Пусть!

Хуеплет, блядь! Конченый шмаровоз!

А я вот… Возьму и вырву его лани глотку! А потом волосы! Уж слишком они шикарные... Егорыныч, наверное, зарывался в них пальцами, когда она ему сосала.

МА-А-АМА-А!!!

Смотрю на Юнию, Яна, своих родителей, создателей Нечаевых… И понимаю, что не имею права портить праздник.

Рванув назад, просто покидаю помещение. Каждый шаг, пока иду по коридору, ощущается последним. Кажется, сердце вот-вот либо всухую удушит меня, либо разлетится по воспалившемуся нутру ошметками.

Налетев грудью на первую попавшуюся дверь, врываюсь в захламленное невероятным количеством стульев помещение. Прижимаю к горлу ладонь и судорожно иду на одышку, когда сбоку раздается вкрадчивый голос монстра:

– Палочников когда-нибудь видела?

И я еще по нему скучала??? Идиотка!

Отругав себя почем зря, открываю встроенный в мозги поисковик и начинаю лихорадочно искать информацию.

Палочники! Палочники! Ма-а-ама-а… ПА-ЛОЧ-НИ-КИ!

Да бля-а-адь!

Сама не знаю, как удается не заорать, когда подгружается нужное изображение.

– Ля… Офигенные же, – расписывает Бодя с маниакальным восторгом, выставляя передо мной руку с тем самым палочником и вынуждая на него посмотреть. Отшатнувшись, врезаюсь спиной в дверь. А ему хоть бы что! Дальше с азартом чешет: – Подержать хочешь? Только они у меня после линьки. Очень уж мягкие, страшно хрупкие… – А у самого аж губы мокрые, потому что захлебывается. – Я их теперь развожу. Хочу целую колонию вывести. У них партеногенез, если что. Самки вообще без самцов плодятся. Просто откладывают яйца, прикинь?

– Я знаю, что такое партеногенез, – фыркаю раздраженно. Выходит, конечно, немного задушенно. Но в целом норм. – Без самцов… Пф-ф… Скукота, скукотище! Тебе самому пора бы ухаживать за девчонками, – подкидываю идею, чтобы отвлечь. Попутно рассматриваю недотепу и понимаю, что по нему наверняка полкласса сохнет. Вымахал же детина! Давно выше и шире меня! Плюс эта чисто нечаевская рожа… Бинго! – Уверена, девчонки прям ждут, когда ты обратишь на них свое внимание. Присмотри самую лучшую, чтобы застолбить. А то потом кинешься, а вокруг все замужем.

У «мелкого» глаза на лоб лезут.

– Я, по-твоему, ЧЕ, боль-но-ой?! Мне такое в кошмарных снах снится!

Я искренне смеюсь над этой реакцией.

Просто стараюсь не смотреть на перемещающегося по пиджаку Богдана палочника. Из-за его вида ведь желудок до холодного пота выжимает.

– Конкретно в образе кого-то? – уточняю дерзко.

Уши младшего Романыча дают знакомую горящую красным реакцию, и у меня волей-неволей сжимается сердце.

– Ну да…

– Ее и бери, – вваливаю я.

– Та иди ты, – фырчит и отплевывается «мелкий», усердствуя с мимикой. – Она самая противная!

Мои брови приподнимаются.

– Прям «бу-э»?

– Прям «рр-р-р»! – бесится, стирая эмаль на зубах.

И я снова смеюсь, забывая обо всем плохом.

[1] Отсылка к песне Лолиты «Ориентация Север».

[2] Ингибитор ФДЭ-5 – группа лекарств, используемых для лечения эректильной дисфункции.

[3] Прайм – сленговое выражение, означающее пик формы, расцвет сил или лучший период в жизни человека.

Эпизод семидесятый: Контроль, срыв, контроль…

Одним из преимуществ принадлежащего Нечаевым комплекса, среди сотен других заведений подобного пошиба, считается активность солнца на закате. Только ленивый, находясь здесь в вечерние часы, не сделал бы соответствующие снимки. Ну или кто-то настолько черствый, как Егорыныч, и настолько морально вздернутый, как я. Остальные гости охотно поднимаются на крышу, чтобы завалить свои облачные хранилища гигабайтами однотипных фоток.

Внутри, конкретно на нашем уровне, природный ресурс тоже грамотно использован – все окна в зале являются витражными, словно в готическом храме семнадцатого века. Пробивающиеся сквозь них лучи рассеиваются по помещению множеством насыщенных, почти осязаемых оттенков: рубиновых, янтарных, бирюзовых, лиловых… Они ложатся на скатерти, скользят по стеклу бокалов, танцуют на коже, путаются в волосах и оставляют отметины в памяти. В этом чудесном свете все видится волшебным, почти священным и очень-очень хрупким… Закрадывается даже ощущение, что вот-вот произойдет нечто по-настоящему важное.

Однако… Нет. Нет, блядь.

Я, мать вашу, смотрю на вернувшуюся в зал Эмилию, пытаясь силой мысли открыть портал, который всосет ее в адскую неизвестность. За все ее сосательные грехи! Сука, пусть она просто исчезнет с этой планеты!

Но нет, нет, нет… Ничего не происходит.

Сердце тяжелое, просто огромное, и при этом несется так, словно в этот портал уйти должна я. Может, я и заслуживаю! Спору нет! И все же… Не то чтобы боюсь, но сопротивляться буду! Буду! Никуда не полечу, пока на этой Земле остается Егорыныч и кто-либо из баб. Тем более Ломоносова! Не достанется он ей! Ни за что!

А вдруг… Вдруг все-таки не смогу помешать?..

Как же печально эта Мышенька на него смотрит… Я пытаюсь держаться, но где-то в глубине души колет все больнее. Следом, когда промораживает, поэтапно сводит желудок, живот и, конечно же, челюсть. Из-за повторяемости этих реакций между ребер начинает раздаваться вширь клин гребаной пустоты.

Вот он пылает люто! Господи, как же он пылает!

У меня одна из главных ролей, а я отыгрываю без удовольствия. Чисто на автомате. Хорошо, что в активе множество талантов: театральный, вокальный, гимнастический, танцевальный, коммуникационный и самый главный – лицемерный. Нет, не подумайте, я безумно рада за Яна и Ю. Я даже рада, что рада за них! Ну, вы понимаете… Когда смотрю на ребят, внутри аж звенит от счастья! Но по другим полкам, там, где сугубо свое, копится, копится, копится… Распирает до боли!

В висках уже час перманентно тикают бомбы.

Вот-вот… Еще чуть-чуть… Еще немного…

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… – считает ведущий, с азартом отбивая ритм, а заодно собирая гостей на танцполе. Останавливаясь, дает толпе хлопнуть в ладоши. И дальше гонит: – Продолжаем!

Зал захлестывают кружевные мотивы, несущие в себе колоритный южный задор и какие-то заводные цыганские нотки.

Я со всей ответственностью отношусь к возложенной на меня миссии свидетеля, но учитывая, что прямо перед закатом, который всех расшатал, успела вытащить народ на танцевальный винегрет под микс быстросменяемых культовых песен прошлого века и исполнить в одно лицо адаптированную лично мной под Яна и Юнию версию «Свадебных цветов» Аллегровой, позволяю себе паузу.

– Аги?.. – окликает меня Шатохина. – Ты куда? Сейчас же новый конкурс стартует! Кто будет поджигать толпу?

Пытаясь тормознуть рванувшее вместе с ознобом вверх по телу раздражение, сжимаю губы, расширяю ноздри и скашиваю взгляд… На срезе с Егорынычем сбрасываю парочку килотонн. Между нами снова ядерка. В самом разгаре. Хоть он и держит дистанцию, весь день тусуясь в сугубо мужской компании, зрительно пересекаемся чрезвычайно часто. Временами даже кажется, что этот контакт сохраняется непрерывно. То вся воля уходит к глазам, то люди вдруг сливаются с фоном… Гадство!

– Может, братья жениха? – высекаю перед Мариной жестко. – Какого хрена они отсиживаются? Только жрать и пить горазды?! Привлеки их хоть к чему-то!

Шатохина не терпила, вторую щеку не подставит… Скорее, из тех, кто отразит претензию раньше, чем мозг проанализирует ситуацию. Вроде меня. Хах. Интересный опыт для нас обеих. Мы не меряемся силами. Вцепляясь друг в друга, учимся балансировать, чтобы не свалиться с пресловутого бревна, как два барана. Это тоже происходит на инстинкте.