Разводиться запрещено (СИ) - Тодорова Елена - Страница 76

– Нет, не шучу, – мотает головой. – Папа решил, что это разумно, учитывая, что нам тут минимум пять лет жить.

– Почему ты не говорил? – толкаю я бурно.

– Да как-то не поднималась тема… – бормочет он, пожимая плечами. И тут же предъявляет: – Ты со мной в принципе мало разговаривала, помнишь?

Киваю, соглашаясь. Еще раз оглядываю квартиру. Странно, но теперь она нравится мне еще больше.

– Мои в курсе? – шепчу, возвращаясь к Нечаеву взглядом.

– Угу, – бубнит он, не вынимая рук из карманов и чисто по-пацански постукивая ногой о спинку дивана.

Моего дивана! Ну, почти… Бог ты мой!

– Осторожнее с мебелью, – не могу не сделать это замечание. И чтобы не заострять внимания на хозяйском тоне, сразу же задаю вопрос: – Не думаешь, что поэтому разрешили тебе оставаться?

Черт знает, зачем я подкидываю эту мысль… Может, потому, что мне самой было бы неприятно, будь это правдой? Скажем так: достаток будущих зятьев у моих родителей никогда на последнем месте не стоял. Они считали, что это важно. Что мы с Ю обладаем все качествами, чтобы выбрать лучшие партии, не размениваясь на одних только симпатичных и добрых.

Хвала всем богам, мой Нечаев почти не меняется в лице. А вот во взгляде что-то мелькает. Он даже уводит его. Почесывая затылок, таращится на абстрактное полотно, занимающее часть внутренней стены.

– Они разрешили мне остаться, потому как я сказал, что мы женимся, сразу после Яна и Ю. Этой осенью. Я слово дал, – вваливает и застывает, глядя на меня в ожидании взрыва.

Я же молчу, так сильно сжимая челюсти, что от верхней по скулам стреляет током.

Егор сглатывает, прочищает горло и снова уводит взгляд на картину.

– У нас на стене ебутся козы? – выдыхает в полном недоумении.

Я невольно дергаю головой и впиваюсь в густые разводы белого, бежевого, черного, посеченные куда более резкими мазками розового, красного и зеленого. В некоторых местах краска реально собирается в более вытянутые пятна, но увидеть во всем этом коз, а уж тем более какое-то непотребство – невозможно.

– Это цветы, дубина!

– С рогами?

– Нет здесь никаких рогов!

– А я говорю, есть. Иди сюда, иди… Смотри…

Следующие десять минут мы изучаем чертову картину от угла до угла и, конечно же, спорим, потому как Нечаев ни в какую не видит цветов, а я в упор – коз.

– Это что?

– Что?

– Член.

– Это стебель! Он зеленый!

– Болотный. По форме точно член. И заходит в розовую щель.

– Бред!

– Да блядь, разуй глаза.

– Ты просто озабоченный!

– А ты слепая. Вот голова козла.

– Зачем бы родители вешали нам на стену картину с эротическим содержанием, а?

– Может, как и ты, подумали, что это цветы.

– Потому что это цветы и есть! Глянь, здесь фамилия художника – Соколовский. Сейчас загуглим…

– Мне не надо гуглить, чтобы понимать, – растягивает Егор с нехилой долей насмешки и дико бесячего высокомерия.

– Говно ты понимаешь! – горланю я, будучи готовой его ударить.

Нахожу в сети изображение этой картины, пояснения к ней… Но Нечаеву хоть бы что! Стоит на своем! Еще и стебет всех и вся! Меня в том числе!

В конце концов, я в психах посылаю его к черту и уношусь в свою комнату. Только вот там… Еще больше злюсь! И не радуют меня ни добротная мебель, ни великолепный текстиль, ни огромная гардеробная. Агрюсь, что мы поссорились из-за такой ерунды, испортив свой первый день вместе в первые же, блядь, полчаса.

Как с ним жить, если он такой упертый?! Невозможно!

Тяну ноздрями воздух и понимаю, что он слишком горячий. Из-за меня, конечно. Пылаю я. Вот и вокруг все нагревается, трещит.

На ходу раздеваясь, бросаюсь в ванную, хотя еще ничего не доставала из чемоданов – ни косметику, ни одежду. Благо на полках все есть – от шампуня до лосьона. Невольно отмечаю, что, судя по бренду, заслуга эта явно Миланы Андреевны. Никак не моей мамы. Моя бы ничего подобного даже на подарок не взяла.

Лезу в душевую, но в какой-то момент решаю принять ванну. Так что возвращаюсь. Ополаскиваю емкость, закрываю сток и открываю кран. Пока вода набирается, изучая содержимое шкафчиков, выбираю парочку солевых капсул. Бросаю их и наблюдаю, как они с шипением растворяются, выпуская едва уловимый аромат лаванды.

Настроение поднимается еще до того, как погружаюсь в пенную воду. А уж в ней… Откинув голову на бортик, прикрываю в удовольствии глаза. От приятного волнения содрогаюсь.

– Божественно…

Сама себе улыбаюсь, когда дверь в ванную распахивается.

Внутри что-то сжимается – резко, горячо, до перехвата дыхания.

– Договоримся сразу: если ты не закрылась – я вхожу, – заряжает Нечаев нахально.

И у меня тут же случается новый спазм. Подцепляет за ребрами и тащит, пока в окружающих тканях не возникает тянущая боль.

Прикладываю все усилия, чтобы оставлять глаза закрытыми.

– Егорушка, милый, – тяну лениво, но голос, выдавая просадку, звучит чересчур хрипло. – Я не то что договариваться с тобой не собираюсь… Даже комментировать это не буду, – шепчу, прицокивая языком. И раздраженно толкаю: – Чего тебе?

Слышу, как он усмехается, и по коже тотчас начинают летать окосевшие от выброса термоядерных гормонов мурашки.

– Кайфуешь, смотрю… – оценивает, присаживаясь на бортик рядом.

Этого достаточно, чтобы меня, мать вашу, качнуло, словно при шторме. А он еще резко пихает в воду свою лапу, чтобы поймать ею за грудь.

Естественно, я вздрагиваю. Бултыхаюсь, расплескивая воду.

В животе из-за дурацкого контакта открывается экспериментальная лаборатория с мгновенным выбросом всех возможных химикатов. Одни из них опаляют плоть, другие – напротив, промораживают, третьи – выжимают ее до состояния обезвоженной резины.

С трудом все это подавляю, чтобы с долбаной одышкой, крайне рвано произнести:

– Да, кайфую. Убери руку. Не мешай.

Егор убирает. Но лишь затем, чтобы скользнуть ниже.

Дернувшись, перехватываю наглую лапу у себя на животе и жестко в нее вцепляюсь. Тело так плющит, что из кожи лезут иголочки. Вероятно, они и проводят ток.

Боже…

В горле собирается что-то вязкое. Протолкнуть этот комок хочется стоном.

Но мне, черт возьми, приходится говорить.

– Хочешь, чтобы мы прикончили друг друга в первые же сутки? – выпаливаю, распахивая глаза.

Невозможно скрыть тот факт, что меня потряхивает. Чувствую себя электроприбором, брошенным в воду. Стоит лишь усилить напряжение, и меня замкнет. О-о-о, ну а если замкнет, вырубит микрорайон.

Егор это видит. Сам дымится.

– Нет, просто хочу, – гасит на самых нижних нотах, с таким жаром пожирая взглядом, что, кажется, тает пена. – Тебя, Филатова.

Этот удар приходится в грудь. Бьет, как волна о скалу, а истекает лавой с частичками моей собственной плоти.

– А я хочу помыться, – выдавливаю все так же отрывисто. И злюсь: – Дай мне минуту, блин.

Егор вытаскивает руку, которую я сама не сразу решаюсь отпустить, и тут же встает. Но взгляд не отводит. Курсирует по мне вверх-вниз, раскатывая новые линии электропередач.

– Ян заказал нам доставку из ресторана. Скоро привезут, – сообщает холодно, но напряжение при этом ничуть не спадает. Сам же дышит так, что чудится, будто внутри него что-то взрывается. Из-за этого меня и трясет все сильнее. – В честь первого вечера. Рад за нас. Говорит, мы сделали то, о чем они с Ю когда-то мечтали.

Я пожимаю плечами, покрываюсь очередным слоем мурашек и со вздохом ухожу глубже, пока вода не достигает подбородка.

– Поблагодари за меня… – бормочу, не очень, впрочем, понимая, что должна говорить. – И принеси мои чемоданы.

– Уже.

– Отлично. Я наведу марафет и выйду.

И тишина.

Нечаев не двигается. Даже взгляд с меня не снимает.

– Не усердствуй, – выдает по итогу глухо. – Ты без марафета – топ.

У меня внутри все вспыхивает. И похер на то, что накал перескочил допустимые пределы. Никакой техники безопасности и в помине нет.