Разводиться запрещено (СИ) - Тодорова Елена - Страница 62

Я уехала из клуба на такси.

Нечаев по этому поводу не то чтобы злится… Но явно недоволен. На губе свежее рассечение, а у глаза – там, где дергается нерв – счесана кожа и уже проступает багрово-синий след.

Дрался, значит.

Невзирая на то, что сегодняшний счастливчик почти сразу отлип, едва увидел, как мы танцуем. Чему я удивляюсь? Это же Егорыныч. Не оставит он без пиздюлины, если кто-то хотя бы попытается сунуться. Порой кажется, и за мысли колошматит.

Чтоб его…

Отстаивает свою территорию. Дело вовсе не в ревности. И даже не в том, что впечатлить меня желает. Просто считает подобное необходимостью.

Варвар.

Вроде и дает мне некую свободу, но постоянно находится рядом. Перманентно держит на контроле. Регулярно кого-то казнит.

Я давно не бешусь из-за того, как Нечаев по-хозяйски рассекает по моей спальне и скидывает на туалетный столик, нарушая фэн-шуй и элементарный порядок, свое барахло: тяжелую связку ключей, телефон и затертый бумажник с торчащим из него баблом. Он, походу, думает, что мраморная подставка там именно для этого. Я уже задолбалась каждый день протирать ее антисептиком. Но нет, не злюсь. Даже, когда на подставке оказываются снятые Егором браслеты.

Сглотнув слюну, я обхватываю себя руками и якобы раздраженно смотрю на то, как он, резко дернув пальцами горловину, стягивает футболку. Швыряет ее в угол у двери с такой уверенной целенаправленностью, словно видит там, черт бы его побрал, корзину для грязного белья. Туда же, естественно, отправляются и джинсы.

Стоило бы отвернуться, демонстративно напоминая, насколько он мне, блин, безразличен… Но я не могу. Резонирую же на повышенных. Еще и алкоголь в крови нехило так гудит. В общем, позорно и алчно рыскаю по шикарному телу Нечаева взглядом, хотя бы зрительно касаясь выпуклых и жестких мышц, к которым, несмотря ни на что, испытываю скотское вожделение. Натягивающий боксеры член тоже не миную.

Че-е-ерт…

Он у него будто вырос еще. Этот процесс когда-нибудь остановится? Пора бы! Или зависит еще и от состояния? С Ломоносовой тоже так агрессивно стоял?

Блядство.

Слишком бурное воображение – мое проклятье.

Смотрю на него и вижу целиком, без одежды. Нет бы продолжать визуализировать, как все происходило с мышью… Думаю просто о нем. В отрыве от всех. Неважно, в скольких ртах и между чьих ног он успел побывать, скоро станет моим.

Станет же?

Тайно, но адово сильно горю. Мурашкам, разумеется, не по нраву сидеть в полыхающей хате. Всей толпой высыпают наружу, не заботясь, что их засекает наш главный враг.

Угодив в силки Нечаевского взгляда, не задерживаюсь. Сходу обрываю контакт и, гордо вздернув голову, отворачиваюсь.

Дверь тихо хлопает. Егор уходит, чтобы принять душ.

Минут десять мне спокойно и одновременно неспокойно. Знаю, звучит как бред. Я так и не решила, что хуже: когда Нечаев рядом или когда его нет.

Вроде не суечусь. Размеренно стираю с лица косметику – чем не медитация? А сердце, один черт, покоя не дает. Мечется по груди. Просится наружу.

Я вся расшатанная. Неуправляемая. Каждой нервной клеткой к Егорынычу тянусь. Психике давно похрен на гордость и даже на последствия опрометчивых поступков. Нет мотивации. Цели тоже не вижу. Точнее, она не совпадает с действиями.

Как в таком состоянии играть роль глыбы?

Из душа Нечаев возвращается так же молча. Разгоряченный, с влажными волосами. Вашу мать, блядь… От него обалденно пахнет! Чистотой, жаром, плотным мужским возбуждением и, конечно же, горечью. Я зависима от этого запаха. Как же трудно держать дистанцию! От проклятого желания аж глаза слезятся.

«Это все алкоголь…» – говорю я себе, сбегая в ванную.

Кого-то под градусом тянет на курево, а меня на Нечаева. Подумаешь, проблема… Моя воля сильнее.

Вот возьму и даже трогать себя, думая о нем, не буду! Не буду! Могу терпеть!

Но красивую пижамку в виде топа на тоненьких бретелях и коротеньких шортиков с разрезами до самого пояса, в которых при каждом неловком движении мелькают стринги, зачем-то надеваю… Чую, не будь в доме предков, трусы бы вовсе не надела.

Такая вот дура.

Что мы выкинем в Киеве? Все решено ведь… С сентября будем жить вдвоем. Все согласились.

Мама с Миланой Андреевной даже катались вместе в столицу, чтобы подготовить снятую для нас с Егором квартиру. Дичь, правда? А это реал!

Отношения между нашими родителями наладились в начале этого месяца, вскоре после того, как мы с Егором разбились в пух и прах.

Нечаевы просто засватали Юнию. Так вот. Ян Романыч созрел.

Эх…

Я за сестру, конечно, рада, но не до конца. Зависть от того, что она первой в клан Нечаевых войдет, покоя не дает. Да и само торжество пробрало сильнее, чем я ожидала. Все Нечаевы пришли. Даже чертов Боди-уроди. С караваем, тортом, золотом, цветами и прочими дарами.

Еще и очень душевные слова Ю сказали.

И Роман Константинович:

– Неважно, как вы относитесь к нам, и к Яну в частности. Дети свой выбор сделали. Они создадут семью, согласны вы с этим или нет. Вопрос, принимаем ли этот выбор мы, вообще не стоит. Но мы с женой и всеми моими сыновьями принимаем, потому что не хотим потерять сына и брата.

И Милана Андреевна:

– Мы пришли сюда не за невесткой, а за дочкой. Бог своих не дал, но наградил сыновьями, через которых мы рассчитываем добрать в полной мере. Не представляешь, сколько мы тебя ждали.

У меня аж сжалось все. С трудом продохнула. Даже сил злиться на Егора не осталось, хотя он выбесил миллион раз, притащив мне букет. Я отказывалась брать. Утверждал же на выпускном, что никогда от него цветов не дождусь, так и пусть! Пусть! Но он обставил все, словно из-за сватанья Ю вынужден подарить. Мол, каждой Филатовой положен букет. Ян вручил Ю, Илья маме, а он – мне.

Подлец.

И все равно я все еще хотела за него замуж. Адски хотела.

Сразу после сватанья был день рождения Ильи, и наши родители, получив приглашение от Нечаевых, кажется, окончательно растаяли.

Нет, Егора в моей спальне они долго видеть не хотели. Но он был настолько настырный, что не уходил, даже когда кто-то из них орал. Нагло курсировал по нашей квартире от моей спальни до ванной и обратно. Всегда здоровался и, если требовалась помощь, сразу включался. Розетку починить? Не вопрос. Вынести в подвал банки с закатками? Первый. Комод собрать? Да легко! Мебель подвинуть? Говорите куда. Стойко сносил их лекции, допросы с пристрастием, нравоучения и дикую философию. А еще педагогические сплетни: кто у кого в гимназии часы оттяпал, кто с кем шашни крутит и, самое смачное, у кого говеннее дети. А потом… В одно утро, разбудив нас, мама просто позвала его завтракать вместе со мной.

Вернувшись в комнату, чересчур большое наслаждение испытываю из-за затяжного взгляда Нечаева. На нервах даже дверью громче, чем следует, хлопаю. Тут же мысленно молюсь, чтобы папа не приперся. А то ведь начнутся беседы на полночи.

Слегка покачивая задом, сама себя в зеркале разглядываю. Улыбаюсь тоже себе, хотя хочется Егору. Тяжело выдохнув, хватаюсь за крем. Не меньше чертовой минуты трачу, чтобы тщательно вбить подушечками пальцев в кожу.

Когда берусь за лосьон для тела, Нечаев, фыркнув, подает голос:

– Харэ уже. Идем лучше что-нибудь сожрем. Я зверски голоден.

Заблаговременно прищуриваюсь и только потом разворачиваюсь, чтобы не поплыть слишком сильно, когда увижу его развалившимся на гребаном лежбище.

Егорынычу, походу, вообще пофиг, на чем спать. Первые ночи прям на ковре храпел, только одну из подушек у меня забрал. Потом мама, сжалившись, организовала ему спальное место на огромном надувном матрасе, который, к слову, в первую же ночь пробил когтями кот. Но Нечаева это не расстроило. Просто чаще подкачивать стал. Бывает, проснусь среди ночи, он по спальне с насосом шатается… Ахтунг.

– Я так поздно не ем, – бросаю зло.

Из-за него у меня под пупком вечный узел. Навязалось там столько, что решись я даже на операцию, руками хирурга не распутать. Тянет и тянет, вызывая боль и лихорадочный мандраж.