Разводиться запрещено (СИ) - Тодорова Елена - Страница 54

Я хочу исчезнуть. Прекратить существовать. Прекратить чувствовать.

Эпизод сорок второй: Вымыто кровью.

Пить... Как же хочется пить…

Эта мысль сгенерирована высокой потребностью организма, потому и прорывается. С восприятием действительности все сложнее.

Я стою? Почему я стою? Нужно идти.

Но тело не слушается. Ощущения странные: я вся налита огромной, буквально невыносимой тяжестью. Стопы пекут.

Может, мюли из-за жары расплавились и утонули в размягченном по той же причине асфальтом? Хи-хи. Интересно. А на что они теперь похожи? На сливочное масло или на ванильное мороженое?

Свесив голову, смотрю вниз и вижу лишь свои грязные пальцы с потускневшим от пыли некогда перламутровым лаком. Обуви нет.

– Девушка, я к вам обращаюсь! Вы брать что-нибудь будете, или так постоять?!

Вскидываюсь на звук и снова застываю. Из окошка киоска маячит голова женщины. На автопилоте ее разглядываю, отмечая перепаленные малиновые волосы, красные щеки с прожилками сосудов и поплывший бирюзово-розовый макияж.

Вероятно, у меня тоже мозг вытек. Физически чувствую, как испаряюсь.

Уровень влаги: 40%, 35%, 30%...

– Полоумная, что ли?.. – предполагает тетка, заостряя внимание. – Разодета-то как! Откуда сбежала? Красивущая! Я в реале таких и не видела. Только в интернетах. Молоденькая… Родители, небось, ищут… Вот что тебе не так, а?.. Ой, скажу! Ремня на вас нет! Горе ты луковое… Обнять и плакать! Ну че ты хочешь? У меня эт самого нет! – выписывает сварливым тоном. Я только глазами лупаю. Пытаюсь понять: ругает она меня или так болтает. – Пирожок могу дать. На, вот. Домашний, с капустой, – скатываясь в весьма специфическую нежность, с улыбкой тычет в меня запревшим кульком, внутри которого, к тому же, просматривается замасленная салфетка с новогодней тематикой. Видимо, в нее и замотан тот самый пирожок. Молча отшагиваю в сторону, чтобы, не дай Бог, не коснуться. – Ля, выискалась! – резко злится тетка. И начинает орать: – Так, все! Иди! Иди, сказала! Нечего мне тут витрину загораживать!

Я не реагирую. Отрешенно скольжу взглядом по товарам, пока не нахожу то, за чем меня вело тело.

– Вода, – шепчу, но голоса нет. Совсем. – Вода. Вода. Вода-а, – повторяю до тех пор, пока не прорезается. И сразу же складываю более-менее внятное предложение: – Дайте воды, пожалуйста.

Женщина вздыхает. Не прекращая ворчать, выходит из будки.

– Одну бутылку, – бубнит, потряхивая ключами, прежде чем открыть холодильник. – Возьмешь что-то еще, так отлуплю, родная мать не узнает!

Я с жадностью хватаю семисотку. Трясущимися руками открываю и за раз, сминая пластик пальцами, вбираю содержимое.

Вода – это просто вода. Банальное H2O. Но я ощущаю, как с ее восполнением в организме происходят метаморфозы: слизистые оживают, кровь разгоняется, слабость отступает, дрожь стихает… Сознание медленно покидает туман, и я перестаю быть бездушной оболочкой.

«Да, ок».

«Не вижу смысла скрывать».

«Я был с Эмилией».

«Она отсосала мне».

«Все».

Эти фразы как выстрелы. В голове, груди, животе что-то рвется – та самая боль, которую моя психика блокировала, начинает высвобождаться. Увы, несмотря на задержку, это не происходит как-то постепенно. Скорее, стремительно. Так что на пике, когда мука охватывает все тело, поднимается тошнота.

Я сцепляю зубы, но какой-то дикий звук, похожий на сдавленное мычание, все равно просачивается. Мятый пластик выскальзывает из рук, с шуршанием скачет по асфальту. Пошатываюсь, прижимая пальцы к вискам. В этот момент чувствую, как солнце режет по глазам, как яростно, до пульсации, горят опаленные стопы.

– Что с тобой?.. Э?.. – пугается продавщица.

Морщась, издаю еще один странный звук – полустон-полувсхлип. И шагаю, шагаю. Пока тетка, ринувшись следом, не вцепляется крепкими клешнями в плечи.

– Тихо, тихо, – приговаривая, куда-то ведет. – Удар, что ли?.. В теньке посиди.

Умостив меня в кресле под деревом, почти сразу же убегает. Возвращается с водой. Несколько раз брызгает ею мне в лицо, а потом и вовсе на макушку льет. Кажется, там шкворчит. Но даже если и так, мне плевать. Я пытаюсь дышать. За ребрами так ломит, что легкие отказываются расширяться.

– Еще и ноги обожгла? С ума сошла в такую погоду босиком ходить!

А я просто не помню, куда подевалась моя обувь. Не помню, где бродила и что делала. Думала ли о чем-то? Сколько времени прошло?

Господи…

Реагируя на физическую боль, позволяю себе заплакать, чтобы не пришлось выть над той другой – душевной.

Нет. Нет. Пожалуйста! Не сейчас! Нельзя!

Я вытерплю. Выдержу.

Надо просто контролировать себя. Очень сильно себя контролировать.

Я не рассыплюсь. Не рассыплюсь.

Нечаев не уничтожит меня.

Я не Юния. Не Юния.

– У меня есть деньги, – бормочу, вспоминая.

Открыв висящую поперек груди сумочку, вытряхиваю на подол юбки не только купюры, но и монеты. Следом летит телефон. Женщина с причитаниями ловит его и сует прямо в руки.

– Звони кому-нибудь. Пусть тебя заберут.

Я пытаюсь. Трогаю пальцем экран, боковые кнопки – эффекта ноль.

– Разряжен, – озвучиваю новое воспоминание.

Кто-то наяривал, пока я бродила. Непрестанно. Недавно лишь стихло.

Это он? Он звонил? Он?

Не думать! Об этом не думать!

– Давай сюда, – говорит какой-то мужчина. – Не бойся, не украду. На зарядку кину.

Рядом уже целая толпа торгашей.

«Я на рынке», – заключаю со все еще жестким торможением.

– Молодежь совсем без головы.

– Босиком, полуголая…

– Сегодня тридцать шесть в тени.

Пока телефон заряжается, эти бесконечно квохчущие люди помогают мне привести себя в порядок, дают сланцы, шляпу, шоколадку и холодный сладкий чай. Но они не могут остановить льющиеся из моих глаз слезы. Для этого, очевидно, пришлось бы выстроить по нижнему веку дамбу.

О, с ней мы бы запитали пол-Одессы!

Да, я пытаюсь шутить. Но легче не становится. Грудь так рвет, словно там с топорами сотни мифических и очень-очень злых существ орудуют. Расхреначено все, а они не успокаиваются. Глубже уходят. К тем слоям, о существовании которых я сама не знала.

Дышу короткими рывками, поверхностно. Кажется, так надежнее. Да и не получается иначе. Легкие все еще работают против меня.

Я держусь. Я держусь.

Наверное, похожа на сумасшедшую. Люди смотрят именно с этим посылом. Совещаются, предлагая вызвать «скорую». Я в этих дебатах не участвую. У меня истерика. Еще немного, и прямо здесь вырвет.

Надо успокоиться. Просто, чтобы отстали.

Но импульсы боли, курсируя по телу, напоминают червей. Они заживо жрут мою плоть. Как я должна это игнорировать?

Меня тошнит. Тошнит.

– Я в порядке, – заверяю отчаянно, когда кто-то уже висит на линии экстренной помощи. – Это всего лишь слезы… Напишу сейчас. Приедет сестра. Только телефон дождусь.

Я держусь. Я держусь.

Но кусками видение все равно просачивается.

Машина Нечаева. Та чертова ночь. Он улыбается и наклоняется к Э.

Нет. Нет. Прочь из моей головы! Про-о-очь!

Я держусь. Я держусь.

Пытаюсь анализировать. Едва мне возвращают подзаряженный мобильный, пишу не сестре. До этой черты еще не дошла. Подбирая сопли, заигрываю с поисковиком.

Окей, Гугл! Какая боль считается для человека самой сильной?

Мне нужна статистика. Мне нужны масштабные сравнения, чтобы вмиг почувствовать себя в этом глобальном мире мелкой презренной сошкой. Мне, мать вашу, нужно отрезвляющее понимание того, что такое по-настоящему «плохо».

Итак…

Кластерная головная боль напоминает сверла за глазами – от этого сходят с ума. Острая почечная боль вызывает тошноту и рвоту. Во время родовой боли перегруз такой, что некоторые просто отключаются. При ожогах третьей степени умирают.

Сердце уходит в режим панической атаки.