Разводиться запрещено (СИ) - Тодорова Елена - Страница 17

Ловлю их по блютузу, блядь. Контрабандными партиями. Одну за другой. И покрываюсь той же ударной сеткой с головы до ног.

Жаль, она ни хрена не защитная.

Льется ведь между продыхами и убойный голос:

– Эти легинсы не предполагают наличие белья.

– Пиздец, блядь… – роняю я рвано.

Ступаю за порог и приторможенно, как завороженный, приседаю перед крупом Немезиды на корты.

Теперь она еще ближе, и в моем рту собирается столько слюны, что приходится пальцами с раскатанных в лепехи губищ подтирать. Сглатываю, но даже это действие ощущается странно. Я как будто давлюсь – в гортани что-то застревает, она тупо деформируется и в потугах силится вытолкнуть пропихиваемое обратно. А так как физически, кроме слюны, ничего и нет, стартуют сраные судороги. Аж слезы проступают, но кое-как все же с этими дебильными рефлексами справляюсь.

– Зачем ты пришел? – интересуется Филатова пофигистически, чисто между делом. Продолжает ведь заниматься. Хоть бы хны, блядь. – Мама дома. В любую минуту может войти, – тут ее голос сбивается, и меня при подмене понятий кроет новой волной жара. – Дверь запретили закрывать…

– Это йога? – толкаю задушенно, не снимая прицела с выдающейся филейной части А.Г.Н.И.И.

Ньютон, в конце концов, доходчиво все объяснил: чем выше масса тела, тем больше сила притяжения. Кто я такой, чтобы опровергать? Тащусь от этой задницы.

– Почти. Зачем ты пришел?

– Почему почти?

– Потому что я комбинирую… – говорит Агния, уходя в прогиб настолько, чтобы, не коснувшись грудью пола, скользнуть над полом практически до лежачего положения. – Зачем ты пришел?

С физикой все ясно. А с физиологией? Она никак не предусматривает подобного, но мое долбаное сердце мечется по всему телу – из угла в угол, отбиваясь от стен и швыряясь в обратную сторону. Скорость растет. Доходит до того предела, который уже не способен фиксировать человек.

– Затем, – засаживаю грубо, чтобы хоть как-то негостеприимную сучку заткнуть.

Она тормозит свое чертово занятие, ведет головой в сторону и настороженно ловит выданную мной волну. А после… Нет, не сворачивает все. Выгнувшись, отрывает одно колено от пола и принимается делать махи в сторону. Вся Филатова – сплошная пытка. А эта поза, с демонстрацией того места, у которого я, зафиксировав ее ногу в воздухе, мог бы отлично уместиться – уже конкретный перебор. Перехватываю эту самую ногу и стискиваю. Но сам, ясен хер, не прижимаюсь. Не бухой же. Еще немного ума в запасе имеется. Да и… Чертова Немезида! Она лягается, прям как лошадь. Даже круче. МС же. Лупит и в бок, и в грудачину, и в бедро. Чтобы справиться, приходится поймать за стянутые в хвост волосы. Дергаю назад, вынуждая запрокинуть голову и замереть.

– Чего ты добиваешься, постоянно провоцируя меня? – гаркаю глухо.

Но и тут она обходит.

– Твоего проигрыша!

Неоправданно легко подается и буквально влетает своей блядской задницей мне в пах.

– Ы-ы… – рыкаю из глубин, прикусывая на крайней ноте язык. И тут же, пытаясь вытолкнуть застрявший где-то между грудью и глоткой воздух, затягиваю ломаный мычащий стон: – У-у-мм-м-м…

В глазах темнеет. Вот прям черная пелена. И звуки все через толщу, с пульсацией и долбаным эхом. Ориентируясь исключительно на инстинкты, бросаю ногу и волосы и резко зажимаю всю ее руками. Вроде напрямую не прикасаюсь – правой пятерней левое предплечье перехватываю и затягиваю до нуля. Но контакта предостаточно, чтобы у меня с хлопками вынесло, на хрен, пробки.

– Перестань ерзать, – практически рявкаю.

А ей хоть бы что!

Продолжает изворачиваться, натирая меня до такого состояния, что перед глазами, в той самой темноте, возникают белые мухи. Я бы мог, конечно, стиснуть сильнее, но желания причинить боль нет. Несмотря на то, что она мне затылком заряжает сначала в подбородок, потом – в нос.

– Уймись!

– Не смей мне приказывать!

– Ночью тебе вроде как нравилось…

Из-за этого напоминания еще сильнее бесится. Рычит от злости и начинает биться, чтобы развернуться. Даю ей такую возможность. Ушлая же, будто шило в заднице. Хотя, блядь, какое, на хуй, шило? У нее там атомная станция. Осторожно вывести из строя шансов нет. Пусть перекипит.

– Мне? Нравилось? Еще не протрезвел, что ли?

Первый ее взгляд снимает с меня верхний слой кожи. Второй – прожигает до глубинных тканей. А потом она теряется. Я прям вижу потерю равновесия, жуткий страх, резвую панику… Превозмогая последнюю, Немезида кидается в лобовую. Я сохраняю неподвижность, даже когда она, открывая рот, вгрызается мне в губы зубами. И она, напрочь потерявшись, застывает, так и не дожав челюсти до реальных повреждений. Оставаясь в этой сцепке, окидываю ее хмурым взглядом, явственно ощущая выравнивающее общий эмоциональный фон превосходство – даже если она лютая пантера, я зверь помощнее. Оба это осознаем. Принимаем. Я прикрываю веки и на правах сильного спокойно подаюсь ближе. Агния разжимает зубы, прячет их, но далеко не ускользает. Дышит в ожидании, пока я влегкую трусь о ее губы своими, а потом без всякой дерзости, выводя из строя часть моей выдержки, вполне ласково чмокает своими мягкими, сочными.

До потери пульса, блядь.

Но я не двигаюсь. Задерживаю контакт, даже когда слышу тихий смех Немезиды. В нем нет издевки и желания задеть. Он теплый, очень похож на счастливый. Все нервы от него дрожат, как стекло, которое вот-вот разлетится, и, тем не менее, каким-то чудом остается целым.

– Ян запретил нам воевать, – говорю, не открывая глаз.

Обнимаю чуть крепче. Она не сопротивляется. Льнет по встречке, еще раз чмокает и, собирая экстремальное количество мурах, ведет ладонями по стоящим дыбом у меня на голове волосам.

– И что теперь? – выдыхает едва слышно. – М?

– Придется менять формат.

– Мм-м… Давай поменяем.

– Я понял сейчас.

– Что именно?

Незаметно падаем в шепот.

– Что чувствую, когда слышу твой голос.

– И что же?..

– У меня кончает душа.

– Мм-м… Наверное, с моей на твой голос случается то же.

Из коридора летит шум, но нам уже похрен. Сходимся губами и полноценно, без спешки и какой-либо жести, с трясучим жаром плотно и липко целуемся. Медово, блядь. До передоза.

– Повтори… – шуршит Филатова где-то между горячим и сладким.

– Что?

– Про голос…

– Когда я слышу твой голос, у меня кончает душа, – проталкиваю пьяно, фактически не отрываясь от ее губ.

Смакую как дурной. Жадно. В затяг.

Так увлечено, что разомкнуться удается, лишь когда распахивается дверь.

Подбирая сорванное дыхание и слюни, вскидываю взгляд.

В проеме охреневшая мать.

Бабок нет, и на том спасибо.

Эпизод четырнадцатый: Йобаи.

Во-о-о дела… Приехали.

Мать поймала в моей спальне парня. Да еще какого! Самого, блядь, Нечаева!

У нее шок, у него шок… А я что-о-о??? Как это разруливать??? Я, может, сама в шоке! Твою налево!!! Не может, а в шоке! Точно в шоке! Он же только что… Егорыныч продавил меня! Вообще на изи! Я даже не поняла, что случилось. Ударилась в него, как в стену. А он, не дернувшись, с поразительной, явно краснокнижной – чисто Нечаевской, нах – та-а-акой мужской уверенностью встретил, что внутри меня вдруг вскрылось нечто истинно женское. Вскрылось, восторжествовало и через бессознательное признание доминирующей силы увело в покорную мягкость.

Все, что Нечаев говорил… То, как взглядом владел… Как пылко и чувственно целовал… Как на все эти манипуляции каждым, даже самым крошечным нервишком отзывался мой организм… Как я развращалась в его руках, перестраивалась, влюблялась… Как он сам реагировал… Я не могу об этом не думать.

А думать об этом нельзя. Накрывает же. Страх как!

Ой, ма-а-амочки…

Ну, со-о-о-обсна! Мама! С ней нужно что-то делать! Срочно! А то ведь устроит сейчас Шемякин суд!

– Мм-м… Мам! Знакомься! Нечаев! – с вынужденным юморком иду на опережение, задавая будущей беседе легкий тон.