Разводиться запрещено (СИ) - Тодорова Елена - Страница 11

– Рукоблудничаешь, значит? – протягиваю невозмутимо, будто говорить об этом доводится каждый день. – Самозанятой сейчас? Онанист? Тоскуешь по мне? Жалеешь, что разругались? Хочешь попробовать еще раз? Признаешь, что я самая красивая? Тебе сносит крышу? Не можешь без меня?

Нечаев не реагирует. Во всяком случае, не словами. Просто утаскивает за одну из четырех технических надстроек.

Прижав меня к стенке, первым делом вставляет между моими туфлями свою соответствующую исполинскому росту огромную ласту и резко расталкивает их в стороны, раздвигая мои ноги как минимум на ширину плеч. Тем самым, как я догадываюсь, всего лишь защищает себя от удара, но, черт возьми, ощущается крайне двусмысленно. Особенно когда Нечаев ограждает мое тело руками и наваливается сверху.

– Напрочь чердак рвет? – тарахчу на рваном выдохе.

У самой чувство, что находящееся за моей спиной здание клонится. Что мы, Господи Боже мой, улетаем вниз. Ну или планета с нами делает очешуительный крен. Что-то, определенно, происходит! Только вот что?

– Хватит болтать, – рубит Егор, распиная меня взглядом.

И…

Даже не знаю, как это действие охарактеризовать.

Подаваясь вперед, он не бодается. Скорее, тычется. Мягко и вместе с тем упрямо. Не требуя, но очень настойчиво выпрашивая… эм-м… ласку?..

Боже…

Что?..

У меня сердце не останавливается, нет. Оно просто раздувается до гигантских размеров и беспрепятственно, словно это предусмотрено системой, выходит за пределы организма, по факту поглощая его. Все последующие толчки хаотичные, ударные, неистовые. В зазоре между озверевшим от эмоций сердцем и оболочкой рвутся такие импульсы, что меня утаскивает в какой-то звенящий вакуум.

– Вели мне успокоиться, – шепчу и сама от себя шизею.

Запах Егора, давление его крепкого тела, контакт с кожей – все это создает определенное поле. Поле искрящее, пульсирующее, жалящее. И самое главное – поле, в котором невозможно сопротивление.

– Что? – хрипит, осторожно прихватывая губами мою шею.

Это ввергает в шок.

Ведь он не всасывает, чтобы оставить отметины… Будто целует! И вызывает тем самым такую тряску, что мир перед глазами плывет и качается.

– Скажи: «Уймись!». Прикажи мне, Нечаев!

– Уймись, Филатова! – рыкает, усиливая напор.

Распекает физически и психологически. А мне по кайфу. Запускаю пальцы в его растрепанные и влажные волосы. С наслаждением оттягиваю, путаю и сгребаю. Еще ближе к себе прижимаю.

– Да, да, да, да, да… – тарабаню практически бездыханно.

Глаза давно закрыты. Голова, насколько это только возможно, запрокинута. Стене грозит опасность – я готова протереть в ней дыру.

– А-ах… А-ар… – издаю непонятные вибрирующие звуки, когда Егор в пылу принимается кусаться.

На каком-то простреле чуть не писаюсь. А может, немножко и писаюсь… Не знаю. В трусиках очень-очень мокро. Ранее такого не замечала. Даже не знала, что подобное возможно. Настолько?.. Дышу так часто, словно кислород вот-вот перекроют. От гипервентиляции начинает кружиться голова. В груди зреет и нарастает какой-то страх. Все новые ощущения не могут там ужиться. Кажется, сейчас задохнусь. В припадке срываю маску, отбрасываю… И снова пальцами в волосы Нечаева зарываюсь.

А у него текут слюни. Чувствую это, когда он зализывает. Влага плывет от шеи до топа, проскальзывает под ткань и попадает на напичканный нереальным количеством нервных окончаний сосок.

О-БО-О-ОЖЕ-МОЙ!

И ведь прямого воздействия еще не было. Только косвенное – слюна Дракона. А у меня ощущение, словно на включенный в розетку электроприбор брызнули водой. Шипит. Коротит. Волоски дыбом встают. По всему, чтоб его, телу точатся разряды.

И вдруг Егор вскидывает голову. Таращится. В глазах чистое безумие творится и совсем-совсем не таится.

– Хочешь?.. – толкает с присвистами. На скулах таким алым цветет, что мне самой становится до смерти душно. Еще мгновение, и мы оба просто рухнем. – Хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

– Нет.

Слово короткое, а голос на нем успевает поломаться. Центр уходит в сдавливание, словно горло кто-то в моменте пережал.

А если в целом, я не вру. Какие поцелуи? Я их боюсь.

Черт.

Я, Агния Филатова, боюсь целоваться.

Вдруг все-таки взорвусь???

Держу Нечаева за волосы. Не позволяю приблизиться, оттягивая еще дальше, когда он, окатив пьяным взглядом, без тормозов прет к цели.

– Егор, стоп, – отбиваю в панике, до последнего стараясь сохранять контроль. – Стоп, Егор. Стоп.

Он замирает.

Стреляет из-под ресниц полным неадекватом… Боже мой! Зрачки расширены до предела. И все состояние воспаленное, мутное, дикое.

Тяжело дышит. Слышны как хрипы, так и короткие сорванные залпы. Грудь резко дергается, словно на износ все процессы внутри.

Сглатывает. Этот звук как никогда громкий. Просто оглушающий! Несмотря на то, что меня штормит от собственного перегруза, он перебивает.

Челюсть напрягается. Жестко ходит.

Губы красные, буквально горят.

И я понимаю, что…

Господи!

Вырви я хоть часть волос Нечаеву в попытках удержать, он уже не остановится.

Он ведь даже не моргает.

Упорно пялится на мой рот. Упорно к нему стремится.

Мамочки…

Мышцы моего живота сводит. Грудь сечет спазмами. Руки бьет дрожь. Но все эти реакции, конечно же, не голый страх. Скорее, общие последствия гудящей внутри энергии.

«Отдай ему победу…»

Вспоминаю и… отдаю.

Разжимая пальцы, позволяю Нечаеву, не теряя волос, с разбега ткнуться в мои пересушенные до пекучего покалывания губы своими – раскаленными и влажными.

О-о-о…

Бо-же-е…

Он облизывает меня. Жадно. Почти лихорадочно, будто пытаясь этим захватом сбить первый, самый острый, доводящий до пограничного состояния голод.

Облизывает и смотрит, оценивая эффект – внешний и внутренний.

Не верит, что я позволила, что поддаюсь, что в его власти… Не верит себе.

Я и сама многому не верю.

Его слюна просачивается, щиплет, жжет, щекочет и, хорошенько разгулявшись, совершает нахальный запрос на реакции всего тела. Раз, и мои нервные окончания оголяются, словно их кто-то зачистил ножом. Что творится с верхней частью тела, трудно охарактеризовать… Если взять кусок стекловаты, облить его бензином и подпалить – демонстрация все равно получится неубедительной. Ведь внутри меня, помимо осколков и жара, бушует жизнь. Жизнь, которую убивают, а она вместо того, чтобы откинуться, начинает множиться и захватывать пространство. А вот ноги… С ногами все ясно. Они слабеют, будто оплавились сами кости.

Сгребаю рубашку Нечаева в кулаки и сама облизываюсь. Он сглатывает – причем с таким трудом, словно в его горле болючая ангина – и повторяет за мной. Меня разбирает голод. Нравится его язык. Хочу его в свой рот. И, тем не менее, я снова сдерживаю Егора – за волосы, как на привязи. Взглядами почти не пересекаемся, они стопорятся в нижней половине лица, где мы, не сговариваясь, растягиваем губы, словно на приеме у врача. Так же откровенно показываем друг другу языки. Дыхание бьется горячими массами.

«Отдай ему победу…»

И да! Да! У меня не хватает силы удержать Нечаева. Он бросается на мой рот, будто зверь. С будоражащим урчанием им овладевает. Слету вторгается языком.

Я готовилась. Морально собиралась. Примерно как перед прыжком в крещенскую прорубь. Но где там! Дыхание, один хрен, выбивает. Потому что не поцелуй это, нет. Ядерный удар по всей нервной системе. Не холод, и не жар – все вместе. Конкретный ахтунг. Адаптироваться невозможно. Мышцы сокращаются и резко расползаются, лишая меня понимания границ собственного тела. Что уж говорить про контроль над ним… Его и в помине нет! Только инстинкты, только рефлексы. Ощущения переполняют. Меня прошивает. И это не дрожь. Очередное замыкание. Да такое сильное, что на пике, кажется, все-таки вырубает. Это крайне сложно объяснить… Дойдя до накала, тело взрывается. Бах! И я обмякаю, ощущая в каждой клеточке неимоверную тяжесть. Прям обваливаюсь. На микросекунды, не теряя по факту связи с реальностью. Новый импульс, и меня кидает к следующей вершине.